— Секретарь молодежной группы ставит на обсуждение важный вопрос, — начал, наконец, Денчев. — У него уже есть известный опыт работы на селе. Но в руководстве, как мы слышали, нет единого мнения по этому вопросу. И товарищ Габровский, считающий правильным сосредоточение усилий партии на селе, одобрил не все его действия. Партия еще не сказала своего слова по крестьянскому вопросу — я имею в виду настоящее положение… Крестьяне стонут под бременем войны, в некоторых местах люди, не выдержав, поднимаются на бунт, кое-где выдвигают наши лозунги, но все это делается неорганизованно. Пламя вспыхивает стихийно и гаснет. Село еще не ставит требований о политических свободах и правах, об изменениях общественного строя. Крестьяне еще не осознали себя как класс. При этом борьба может быть успешной только тогда, когда ее возглавит пролетариат. Именно рабочий класс заинтересован в социальной революции.
— А я кто такой? Объясните, товарищи, а то мне не ясно, — не выдержал Лютов.
— Пролетарий, — ответил ему Ради Бабукчиев. — И ты, и Спас — рабочий кирпичной фабрики, и его мать тетка Милана с ее пятью арами земли, и искалеченный на войне Герой — словом, добрая половина населения болгарских сел…
— И даже больше, — подхватил Лютов.
— Но у бедного крестьянина есть какой-то клочок землицы, есть свой дом, хозяйство, которые крепко держат его. Социализация земли пугает крестьянина с его мелкособственнической натурой, — подчеркивал каждое слово Денчев, чтобы усилить их значение. — У пролетариата же нет ничего, кроме своих рук, он продает фабриканту свой труд. Не продукт, не товар… Короче, товарищи, мой вам совет — подождите решения партийного комитета и, я бы добавил, решения Центрального Комитета партии.
Заседание кончилось.
— Подожди, пойдем вместе, — крикнула Русана явно недовольному итогом заседания Ради, который быстро спускался с лестницы.
Трудно идти темным вечером по крутым мощеным улицам древнего Тырново, стынущим от морозного мартовского ветра. Городские фонари не горят из-за нехватки керосина. Люди ложатся спать с курами, в корчмах зажигают свечи. Однако в этом квартале не было корчмы. И вообще не было видно ни одной живой души. Русана с трудом ступала по обледенелой мостовой. Ради ожидал ее на углу, откуда начинался узкий переулок, ведущий в квартал Варуша. Он подхватил Русану под локоть, намереваясь проводить ее до дому.
— Нет, я провожу тебя, — сказала она.
— А потом одна в такую пору будешь возвращаться?
— Уж как-нибудь найду свой дом. Я же вижу, что ты спешишь. Ты лучше скажи мне, друг, почему ты в последнее время так переменился? Нагрубил Марине, а меня как сегодня встретил? «Семеро одного не ждут!» Кусаешься, жалишь, словно оса.
Ради спрятал лицо в воротник шинели.
— Давай, давай, продолжай дальше.
— Марина на тебя очень обижена.
— А она сказала тебе, из-за чего? Мне не правится ее дружба с Таневской. Неужели так трудно понять!
— Ты не кричи! Лучше бы подумал о том, что от Таневской, от Кисимова она может многому научиться и стать актрисой.
— Актрисой! — От возмущения Ради даже остановился.
— А почему бы и нет! Разве не ты приохотил ее к сцене? Ты же первый дал ей задание прочитать со сцены стихи. У нее артистический талант, это все заметили и все рады за нее. Ну что ее ожидает в жизни? Участь сельской учительницы. Как и меня, кстати. Вот оно, наше будущее. Кому ее содержать в университете? Мать ее с нетерпением ждет, когда она закончит гимназию, чтоб куда-нибудь ее пристроить. Они едва концы с концами сводят. В доме ни щепки.
Ради вспомнил туманные сумерки в Дервене, вязанку хвороста, которую волокла за собой по снегу мать Марины. Как же он беспомощен! Раньше хоть отец давал ему немного денег по праздникам, а теперь и их нет. «И все же — для чего ей эта беспутная бабенка, эта Таневская?» — подумал он с горечью. Русана, понимая, что творится в его душе, продолжала:
— Ты сам рушишь ее веру в тебя, отравляешь ее чувства. Я знаю, как она тосковала по тебе, когда ты был в селе.
— Ты думаешь, мне было легко?
— Ты не писал ей, а теперь не хочешь с ней встречаться. Она тебя зовет, ты не приходишь… Возгордился ты, Ради, после возвращения из села. Перестал собой владеть. Не к лицу это секретарю молодежной группы. Одних только знаний, ума и смелости мало. Надо с людьми бережнее обращаться. Спокойной ночи, подумай о Марине!
Пришла весна, во многих селах округа вспыхивали новые бунты. Все больше женщин следовало примеру Миланы.
Окружной управитель Станчо Крыстев тяжело слез с подножки пролетки: слишком рано его сегодня разбудили. Не успел он войти в управу, как секретарь принес ему еще две телеграммы, подобные той, что лежала у него в кармане. Крыстев недовольно подергал себя за широкую бороду, насупил брови. Велел распахнуть окно: в комнату ворвался свежий воздух, прогретый майским солнцем. Вынул из кармана телеграмму-молнию и прочел ее еще раз. В телеграмме из Стражицы, копия которой была адресована следователю военного суда, околийский начальник сообщал следующее:
