Мишка и Наташа сидели на сухом пригорке. Разговор не ладился: говорили больше о мелочах, о том, что мало интересовало. Опираясь руками о землю и немного откинув голову назад, Наташа сказала:
— Сонная трава зацвела. Как рано! Ты знаешь: она от порчи. Надо будет нарвать…
— Ты что, порченая?
— Ага… — Наташа задумчиво засмеялась, оттолкнулась от земли, нагнула голову. Порченая, да! Муторно что-то, Мишенька, у меня в душе.
— Плюнь!
— Нет, себе в душу не плюнешь!
По опушке косо ударил лунный ливень. Ярко осветилось лицо Наташи, тускло замерцали ее черные волосы, почему-то заплетенные сегодня, после долгого перерыва, в девичьи косы. Пряча лицо от лунного света, Наташа строго спросила:
— А ты что буянишь?
— Так… — уклончиво ответил Мамай.
— Не надо, Мишенька. Ишь разбушевался! А зачем? Не надо. Я не люблю. Не будешь, а?
— Полюбишь — не буду.
Не ответив, Наташа сунула руку под белую, в горошек, кофточку, спросила тихонько:
— Хочешь, я тебе подарю что-то?
— Покажи!
Наташа вытащила из-под кофты шелковый, обшитый кружевами кисет: сегодня она делала все, как девушка.
— На! Только люби…
— Наташа! Ух ты!..
Мамаю показалось, что внутри у него что-то зазвенело. Он схватил Наташу и начал целовать в губы. Она задыхалась и отбрасывала его кудри.
— Родная моя… — шептал Мамай.
— Уйди!
— Наташенька!
— Уйди! — Наташа вырвалась из рук Мишки и поднялась. — Господи, что я наделала! Ты мне всю жизнь перевернул!
Отряхнув юбку, она быстро пошла к деревне.
— Наташа! — закричал Мамай. — Обожди! — Он догнал Наташу, обнял за плечи: — Наташенька, дорогая, я сватов завтра пришлю!
— Не присылай! Откажу!
Мамай остановился и осмотрелся непонимающе, как хмельной. А ночью он снова буянил в деревне.
В эту ночь отец Мишки — Василий Тихоныч — долго не мог уснуть. Прислушиваясь к гомону молодежи у пруда, строго говорил жене:
— Мишка-то… вон что делает! Слыхала? Что сопишь, слышишь, что сказываю?
— Слышу, слышу…
— Ты толком говори, как образумить?
— Толком и говорю: женить пора, что уж…
А утром Мишка сам неожиданно заговорил о женитьбе. Улучив момент, когда отец остался в горнице один, он сел у стола и твердо сказал:
— Ищи сватов, тять!
Отец обрадовался:
— Дело, сынок, дело! — Он тоже подсел к столу. — Мы уж с матерью толковали. Сватов мы живо найдем. Сосватать — не лошадь променять. А кого сватать?
— Наташу Глухареву.
Василий Тихоныч встал:
— Иди опохмелись лучше! Или девок мало?
— Как хошь. Могу в отдел уйти.
— Мишка! — Василий Тихоныч побледнел. — Хозяйство рушить? Не позволю!
— Ты не ругайся, тять… — спокойно и властно сказал Мишка. — Раз я задумал — сделаю.
Через три дня Мишка добился согласия отца. Василий Тихоныч побоялся, что упрямый Мишка, единственный сын, действительно уйдет из дому. К Наташе отправилась известная сваха Манефа. Вернулась она скоро и, только переступив порог, ехидно пропела:
— Пожалуйте, женишок… отказ.
— Что? — вскочил Мамай.
— А то… От ворот — поворот… — издевалась Манефа. — Позор на всю деревню! Спасибо, этого со мной не бывало! Толку нет уговорить бабу, а туда же — жениться.
— Нет, ты погоди… — перебил Мамай, двигая бровями.
— Погожу. Годить — не родить. Ну?
— Что же она?
— А то, что не идет, вот и все!
Не слушая, Мамай вырвался в сени. «Так…» — сказал он, сжимая челюсти. Забежал в чулан, отыскал спрятанную в мочале бутылку с самогоном. Не отрываясь, опорожнил из горлышка. Ядовитое зелье быстро ударило в голову. Мамай устало опустился было на ларь, но сразу поднялся, потряс кулаками.
— Так, значит! — И вылетел на улицу.
Где-то за околицей тихонько всхлипывала гармонь. Стадо гусей, заночевавшее на улице, с гоготом поднялось с земли. Гуси путались под ногами Мамая, взлетали, хлопали; крыльями, а он бежал и раскидывал их руками. Выхватив из ограды соседа березовую жердь, Мамай кинулся на окраину деревни. Подлетев к избушке, стоявшей на отшибе, он начал хлестить жердью по окнам:
— А-а, ведьма! На, на, получай!
В избушке заголосила женщина.
— Обманула?! — гремел Мамай. — На, получай!
— Грабют! Караул! — доносилось из избушки.
— Не кричи, ведьма, не кричи! — Мамай откинул жердь, подошел к разбитому окну, погрозил: — Смотри, а то возьму и столкну твою хибару в овраг, тогда будешь знать! Ты мне что наворожила? Пойдет! За что я тебе муки таскал! Обманула, ведьма старая!
Расправясь со старухой ворожеей, Мамай вернулся в деревню и направился к пруду, где жила Наташа Глухарева. У ее избы он остановился и сказал вслух:
— Так… Что же делать? — И вдруг быстро решил: — Опозорю!
Дома под навесом отыскал лагун с дегтем, вернулся к избе Наташи. Хотел вымазать ворота. Но когда вытащил помазок и начал вертеть его в руке, удерживая стекающий деготь, стало жалко Наташу. И он, шатаясь от хмеля и горя, пошел домой, чуть сдерживая рыдания…
