Вскоре стали выводить на палубу — на расстрел. Погруженный в свои думы, Иван Бельский даже не слышал, как открыли люк на корме. Он встрепенулся только тогда, когда кто-то из смертников уже поднимался по лестнице, а по всему трюму летали обрывки каких-то плохо доходящих до слуха слов. Как всегда в такие минуты, Бельский быстро направился к кормовому люку: он знал, что там всегда нужен. Но только он подошел к лестнице, солдат нагнулся над люком, крикнул:
— Бельского! Да поскорее там!..
В трюме почему-то вдруг затихло. Иван Бельский прислонился виском к лестнице.
— Живо!
Бельский не откликался, и все смертники, удивленные его поведением, тягостно замолчали. Солдат обозлился, направил дуло винтовки в люк.
— Бельский! А, твою душу!..
Тогда Иван Бельский шагнул на лестницу, но на третьей ступеньке остановился, спокойно сказал:
— Бельского? Хм… Поглядите на этих чудаков! Да его же позавчера расстреляли!
— Позавчера?!
— Хм… Забыли!
Солдат помолчал, потом обернулся назад, подозвал кого-то:
— Слушай, его нет. Позавчера еще…
— Как нет? Он же в списках!
— В списках! — посмеялся Бельский. — Канцелярия, видать, у вас!
— Вас вон сколько! Небось запутаешься!
Озадаченные солдаты посовещались и, не долго думая, вычеркнули Ивана Бельского из списка живых.
Этот разговор смертники слушали затаив дыхание: все были поражены спокойствием Ивана Бельского. Когда он спустился с лестницы, его обступили, потащили подальше от люка.
— Иван, что же теперь?
— Подождем, — шептал Бельский, — поглядим, братцы…
А через несколько минут произошло неожиданное. Один молодой паренек из Елабуги, когда его вызвали на расстрел, по глупости сказал то же, что и Бельский. Расстрел неожиданно прекратили.
До глубокой ночи не спали в трюме. Никто не знал, что произойдет, и все попрекали молодого паренька из Елабуги:
— Что ты наделал? Что?
— Эх ты, желторотый!
Все понимали: то, что сделал Бельский, было хитростью, а то, что сделал елабужский паренек, — трусостью.
На рассвете, когда смертники еще спали, Иван Бельский обнаружил, что молодой паренек из Елабуги повесился на лестнице. Бельский разбудил Мишку Мамая, сказал на ухо:
— Этот паренек-то… Пойдем, надо убрать.
Труп сняли, отнесли в нос баржи. Вернулись на свои места. Зябко вздрагивая, Мамай опустился на пол с таким чувством, будто сейчас отнес не чужое тело, а свое.
— Что он, а? Зачем?
— Жалко! Молодой парень.
— Сказать надо… Вынести.
— Не выносят.
Утром узнали: поручик Бологов решил устроить перекличку в трюме. Проверяли всех по списку, перегоняя из одной части трюма в другую. Ивана Бельского обнаружили как лишнего. В ту минуту, когда он остался один в стороне, у всех смертников сжались от боли сердца. Все поняли: он погиб. К Бельскому подошел поручик Бологов, прищурился:
— А ты кто?
— Чугунов я… — ответил Бельский. — Иваном звать. Иваном Евсеевичем.
— Почему в списках нет?
— Не могу знать, ваше благородие, не я их составляю.
— За что посажен?
— За глупость свою.
— Верю, — съехидничал Бологов. — Умный сюда не попадет. — Повернулся к солдатам: — Запиши, Ягуков. Черт знает какой у тебя беспорядок в списках!
И опять смертники подивились выдержке и находчивости Ивана Бельского. Растеряйся он — и конец! После этого случая смертники окончательно убедились, что Иван Бельский гораздо крепче, чем другие, умеет держаться за жизнь, и за это горячо полюбили его…
Вскоре после переклички Степан Долин подозвал Бельского, откашлялся и попросил:
— Сядь, посиди рядом. — Костлявыми руками нащупал Бельского, сказал тихо: — Дай руку. Вот так… Я подержу.
— Тебе что-нибудь надо? — спросил Бельский.
— Нет… Я все лежу, не видел тебя. Ты большой, а? Ростом?
— Так себе, средний.
— Лет много?
— Под сорок катит.
— Ну, я постарше… Кха! Масти-то какой?
— Черный. Как ворон.
Помолчали. Иван Бельский укрыл Долина рогожей.
— Вот и познакомились.
Откинув голову, Долин сказал вдруг далеким и надорванным болью голосом:
— Жить тебе надо, Иван, жить! — И резко закашлял.
— Всем бы надо жить, — возразил Бельский.
— А тебе — особо…
— Почему же?
— Так. Ты в упор смотришь на жизнь. Тебе жить надо…
Степан Долин поднялся на локоть:
— Вот меня… кха!.. обломала жизнь. Знаешь, как в лесу бывает… Вылезет из земли сосенка, ей, понятно, свету надо, солнца. Она торопится расти. А солнце от нее… кха! кха!.. закрывают другие деревья, давят ее. Она и так и сяк изгибается, все хочет на солнце посмотреть. И вот, глядишь, выбилась на свет божий. Обрадовалась, зазеленела. А посмотри на нее — она вся кривая, не годится в поделку. Ее только так, на дрова. Вот так и со мной случилось. Теперь, если чудом спасусь, куда я годен?
Он опять закашлялся, стал отплевывать кровь. Иван Бельский положил его голову на свои колени, стал гладить и перебирать волосы, а потом вдруг нагнулся, порывисто прижался виском к виску Долина, сказал тепло и тихо:
— Степан, друг, крепись! Мы еще поживем. И ты еще пригодишься в поделку, не горюй!
Так они, не видя в темноте друг друга в лицо, стали друзьями.
