Василий Тихоныч был обрадован отказом Наташи. Его ничуть не тревожило, что это, по словам Манефы, было позором для его двора. Он надеялся, что Мишка скоро образумится и они возьмут в дом девушку. Но Мишка не образумился. Василий Тихоныч распускал о Наташе нехорошие слухи, стараясь опозорить ее, но и это не помогло. В сердце Мишки все так же, не угасая, горела любовь. Все свободное время Мишка стал просиживать под навесом на чурбане. Он заметно похудел, а глаза его постоянно были налиты горячим зноем.
Однажды Василий Тихоныч присел рядом и ласково заговорил:
— И чего горюешь, ну? Такую ли еще свадьбу справим! Девки, слава богу, не перевелись!
— А такой не найдешь.
— Чего мелешь? Не клином на ней свет сошелся! Вон, скажем, у Архипа…
— Уйди, тять, — попросил Мишка. — Не досаждай.
— Но-но! Супротивный какой!
Когда белогвардейцы заняли деревню и объявили мобилизацию в свою армию, Мишка Мамай еще сильнее загоревал: ему предстояло идти в солдаты. Он относился равнодушно к любой власти. У него была одна забота: как бы добиться любви Наташи. Он не терял надежды и ждал, что вот-вот Наташа попросит прощения и станет его женой. Отъезд из Еловки в далекие края, да еще на войну, где могут и убить, — нет, это не входило в жизненные планы Мишки Мамая. «Уедешь, а тут ее и приберет кто-нибудь, — со страхом думал он. — На нее охотники найдутся!» И Мамай твердо решил не ходить в солдаты. О своем решении он сказал отцу.
— С ума спятил?! — испугался Василий Тихоныч. — Как не пойдешь, если забреют?
— Велика беда — забреют!
Накануне отправки в волость Мишка выпил чашку густого табачного настоя, — слыхал, что раньше так освобождались от солдатчины. Но здоровое сердце Мишки недолго стучало с перебоями. Надо было сделать такое, чтобы наверняка забраковали на призыве. Тогда Мишка затащил под навес соседского мальчишку и заговорил ласково:
— Петюша, слушай-ка, хочешь получить рубанок?
— Еще как!
— Вот тогда бы ты начал мастерить!
— Тогда что!
Мамай достал тонкий плотничий топор, обтер его о штанину, подал Петюшке и положил правую руку на чурбан:
— Руби палец!
Петюшка изумленно отступил:
— За рубанок?
— Ага! Только, смотри, один! Да сразу, смотри!
В глазах Петюшки засверкали слезы:
— Дядя Миша, мне жалко! Зачем рубить? Я и так рубанок возьму.
— Руби, знай! Да, смотри, молчок!
— Дядя Миша!
— Дурак! — сердито крикнул Мамай. — Руби!
Но Петюшка швырнул топор и бросился из-под навеса. Мамай долго сидел на чурбане, теребя кудри, а вечером, когда нужно было отправляться в волость, скрылся из дому.
…После полуночи Наташа проснулась. Все тело била мелкая дрожь. Она вышла в сенцы и отчетливо услышала, как под полом что-то зашуршало. Выглянула в слуховое окошечко на двор. Вокруг светлые сумерки, безмолвие. С листьев тополя стекает лунный свет. Подавать голос побоялась. С чувством необъяснимой тоски вернулась в избу и только было решила раздеться, на крыльце послышались шаги. «Не Мишка ли?» — пронеслась мысль. Настойчиво постучали. Наташа приоткрыла дверь в сенцы, спросила:
— Кто?
— Отворяй, нужнейшее дело.
Отворила. Торопясь, зажгла лампу. В избу вошли староста Комлев, за ним Василий Тихоныч и два солдата с серыми, помятыми лицами. Староста огляделся, подернул заячьей губой.
— Ну, сказывай: Мишка у тебя? А?
— Мишка? Мамай? Нет, не бывал!
Перехватив взгляды солдат, Наташа засуетилась, стала надевать кофту.
— Нет-нет, не видала.
— Ты скажи, если что… — скорбно промолвил Василий Тихоныч. — Надо в волость отправляться, а он пропал. Мысленное ли дело! Видно, загулял где, что ли…
Не поверив Наташе, староста и солдаты заглянули на полати, под кровать, в подполье, а затем пошли осматривать с фонарем амбарушку, хлев, сеновал. Наташа ходила за ними, босая, с растрепанными волосами, и не знала, куда спрятать дрожащие руки.
Осмотрели весь двор. Покачав кудлатой головой, староста поднял фонарь, чтобы затушить.
— Хм, сбежал, рыжий дьявол!
— Обожди, не туши, — попросил Василий Тихоныч.
— Что еще?
— Да ведь под крыльцо не заглянули!
Слабея, Наташа прижалась горячим плечом к стене. Один солдат залез под крыльцо и вскоре сообщил оттуда:
— Тут пусто…
— Тьфу, сгубил, стервец!
Проводив всех, едва сдерживая дрожь, Наташа вернулась в избу и, не раздеваясь, залезла под одеяло. Сон разметало, в голове путались, мешая друг дружке, какие-то черные непонятные мысли. Пахло теплой геранью. Застряв в ветвях тополей у пруда, месяц заглядывал в окно и ласково ощупывал бедное убранство избы.
С полатей вдруг послышался голос:
— Наташа, не бойся, это я!
— Господи, Мишенька!
— Я, не бойся…
Мамай спрыгнул с полатей. Наташа схватила его за руки, несколько секунд смотрела в лицо и уже в каком-то необычайном исступлении прижалась к нему грудью.
— Золото мое!.. — сказала со стоном. — Ищут ведь тебя, дорогой мой. Сам отец, видать, привел сюда…
— Знаю.
— Мишенька, как же ты…
— К тебе-то? — беззаботно шептал Мишка, гладя тяжелой рукой Наташину голову. — Просто! Заметил я их, да под крыльцо! А когда ушли к сараю, думаю: надо в избу. Туда, думаю, не пойдут больше, а под крыльцо заглянуть могут.
— Мишенька, как же ты…
