— Он сейчас заплачет! — издевался Ягуков. — Большевик, солены уши! Про-ле-та-рия!
— Замолчи, собака! — обозлился Гайнан. — Я не буду плакать. Ты будешь плакать. Вот я!
Вторым вызвали Евсея Лузгина, крестьянина из-под Лаишева, солдата-фронтовика. Он был слаб, плохо держался на ногах. Кто-то из смертников, схватив его под руку, помог подняться по лестнице. Выходя из люка, Лузгин твердо выговорил:
— Спасибо. Здесь сам пойду.
Лузгина и Гайнана повесили.
Опять раздались шаги, опять открылся люк.
— Самарцев, выходи! Приготовиться Зотову!
Иван Бельский сидел, стиснув до боли челюсти. Люк то открывали, то захлопывали. В суровом молчании, лишь изредка бросая прощальные слова, выходили из трюма смертники. С кормы доносились выстрелы, брань, крики. Бельский закрыл ладонями уши: ему казалось, что не только на барже, но и по всей реке, по всей пойме ширится и крепнет гул выстрелов и человеческих голосов…
— Приготовиться Чугунову!
— Бельский, тебя зовут!
Точно электрическим током ударило в тело. Не вставая, Бельский зачем-то стал снимать пиджак, но вдруг Степан Долин схватил его за плечо, свалил на солому и зашипел, хрипя и задыхаясь:
— Иван, лежи тихо, лежи!
— Пусти, ты что?
— Лежи, Иван! — хрипел Долин. — Я пойду.
— С ума спятил? Да ты что?
— Молчи! — Напрягая последние силы, Долин навалился своей грудью на грудь Бельского. — Иван, ты, может, спасешься еще… Дай мне умереть хорошо! Дай мне хоть своей смертью… Это моя последняя просьба. Ты дал слово…
— Ну, долго там? — долетело из люка.
— Степан, пусти! — вырывался Бельский.
— Иван! — закричал, сдерживая голос и стон, Степан Долин. — От всей… партии… приказываю! Слышишь?
Он поднялся и быстро пошел к люку.
— Опять канитель? — заорал Ягуков.
— Иду! — крикнул Долин.
Иван Бельский бросился вслед за Долиным, но у лестницы почему-то столпилось много смертников, и он не успел вовремя протолкаться. Долин поднялся на палубу, и люк захлопнули. Все же Бельский поднялся по лестнице, начал бить кулаками в крышку люка, но солдаты уже были далеко.
…Степана Долина повели на корму. На ходу он застегнул пиджак на все пуговицы, оправил руками волосы, потуже натянул картуз. На корме к нему подошел Ягуков, заломил руки назад, связал их бечевой, и Долина оставили в покое. Солдаты толпились позади, о чем-то тихонько разговаривали. «Здорово затуманило», — подумал Долин, осматривая реку. К нему подошла черная лохматая собака, осторожно понюхала сапоги, подняла острую морду, глаза ее светились зеленым светом… Долину вспомнился случай из детства. Однажды он пошел на реку — дело было в конце марта — и видит: около проруби ползает и повизгивает маленький черный щенок. Должно быть, кто-то утопил щенят в проруби, а этот случайно спасся. Степан схватил щенка, положил себе за пазуху, принес домой, отогрел, стал поить молоком. «Себе нет молока, а он щенят собирает да поит!» — ворчала мать и шлепала щенка, а Степан утешал его и сам плакал…
Подошел кто-то с фонарем. Долин быстро всмотрелся — и ахнул от изумления: перед ним стоял Серьга Мята, дальний родственник, проживавший верст за двадцать от Еловки.
— Это ты? — тихонько спросил Долин. — Ты?
— Обожди-ка… стой… — смутился Серьга Мята.
— Служишь? Своих убиваешь?
Рядом неожиданно оказался поручик Бологов.
— Замолчать! Без разговоров!
Долина подвели к борту.
— Большевик? — спросил Бологов.
— Конечно.
— Хм, «конечно», — усмехнулся Бологов. — Пристрелить!
Путаясь в полах шинели, подбежал Серьга Мята:
— Ваше благородие, обождите!..
— В чем дело?
— Ваше благородие, здесь ошибка… — заторопился Серьга Мята. — Это не Чугунов.
— Как не Чугунов?
— Нет… нет… Я его знаю. Это Степан Долин, из Еловки.
Бологов подошел ближе к Долину:
— Долин? Да? За друга вышел?
— Бей, тебе все равно!
— У, сволочь! — Бологов размахнулся и ударил Долина по уху. Тот откинулся, поскользнулся, сорвался за борт. — Подлецы! — Поручик задыхался. — Утонет?
— Так точно. Руки связаны.
Через минуту Захар Ягуков зашел к поручику в каюту. Ошеломленный происшедшим, Бологов сидел и, стиснув зубы, перочинным ножом ковырял стол. Ягуков осторожно спросил:
— Господин поручик, вызывать?
— Стой, Захар! За кого он вышел?
— За Чугунова, ваше благородие!
— Это тот, которого не было в списках?
— Так точно.
— Ишь ты, друг… Хлопнуть его! Сейчас же!
Козырнув, Ягуков вышел из каюты.
…Иван Бельский не ушел с лестницы, и здесь — совершенно неожиданно — у него родился новый план. Правда, выполнив его, нельзя было рассчитывать на освобождение, но все же смертники могли прожить еще несколько дней. А там — что будет! И Бельский, поднявшись, негромко крикнул:
— Товарищи, сюда!
Только успел Бельский поведать смертникам свой план, к люку подошли солдаты. Бельский предупредил друзей:
— Тише! Все делаю я.
Люк открыли:
— Чугунов!
Из трюма кто-то ответил:
— Он хворый, не может идти.
— Пусть на карачках ползет, сволочь! Ну? В трюме — тишина.
— Я сейчас, — слабым голосом отозвался Бельский.
