Домбал посматривает искоса, словно спрашивает, так ли уж все это нужно. Посвистывает, оглядывая свои мокрые ботинки.
Кладбище? Пожалуй, слишком громко сказано. Несколько могил, заваленных снегом, которые почти неразличимы среди в заиндевелых деревьев. Кладбище похоже на маленький сквер в зимнем уборе, словно чудом заброшенный сюда, как можно дальше от городских улиц. Сразу же бросаются в глаза следы запустения.Ограда разрушена. Калитка висит на одной петле. Между крестами свободно гуляет ветер.
Фрич семенит впереди, то и дело оглядываясь. За мной идет Домбал с пистолетом. Снег хрустит. Разрывая тишину, потрескивают деревья, прихваченные морозом. Фрич останавливается.
— Вперед, Фрич, дальше. К первым могилам.
— Мы проходим мимо упавшего надгробия, заметенного снегом. Я выразительно смотрю на Домбала. Он кивает. Идем правильно. За нами сияют окна замка. Его контуры расплываются в мириадах танцующих снежинок. Лицо у меня холодное, как металл. Фрич снова останавливается. Его надо то и дело подгонять. Переступаем через полуистлевший остов большой соссны. Голые ветки торчат вверх, как замерзшие руки.
— Там дальше уже нет ничего, — говорит Фрич у самого моего уха, поскольку ветер завыл с удвоенной силой.
Мы вышли из под сосен. Перед нами простирается ровная белизна, резко переходящая в черноту беззвездного неба.
— Вы хорошо знаете кладбище? — кричу я Фричу.
Он кивает головой. На нем баранья шапка, и он в ней похож на крестьянина из глухой деревни. Домбал светит нам под ноги.
— Чья могила? — спрашиваю Фрича. На крайнем надгробии лишь простой каменный крест.
— Матеуша Колбача, герр гауптман. Он когда-то лежал в городском костеле святого Якуба, как говорил мой дедушка, но после Реформации останки перевезли сюда. Наверное, католиков выкинули из собора.
— Понятно. А эта?
— Иоганна.
— Самоубийцы?
Фрич кивает бараньей шапкой.
С третьего надгробия приходится сметать снег. Высеченные на камне буквы время превратило в едва понятные иероглифы.
Так!.. Опять та же дата. И Бакула говорил, что Анна Хартман умерла в один день с сыном, в тот день, когда на Колбацкой скале появился благородный Шимон.
Дальше только женские имена: Мария, Гертруда и Вbльгельмина. Потом мужчины: Франц Теодор, Хельмут Фрейхер, Сигизмунд Берндт Олдарпк фон цу Кольбатц. Семнадцатый век, начало восемнадцатого, имена все длиннее, звучат крайне аристократично, словно цитаты из родословной книги. В девятнадцатом веке сплошь пошли одни полковники:
Joachim Arnold von und zu Colbatz, Oberst d. Pommerellen Gardeuhlanenregiment 21 fiel fur Kaiser und Vateriand im Schlacht gegen Franzosen bei Aachen 16 Juh 1814.
У каждой могилы Фрич останавливается в выжидательной позе, каждый раз тянется рукой к своей бараньей шапке, но, смущенный, тут же опускает руку и засовывает в карман телогрейки. Его глаза, за очками в проволочной оправе, слезятся от резкого ветра.
— Далеко еще? — спрашиваю я Домбала.
— Господин Каспар фон Кольбатц лежит несколько дальше, — с лихорадочной поспешностью отвечает Фрич.
Снег с потревоженной ветки летит мне прямо в лицо. Перехватывает дыхание. Немец меня отряхивает. Он услужлив и очень испуган.
— Фрич, — говорю ему, — вам надо было надеть резиновые сапоги.
— А где их взять, герр гауптмаи? Нам спецодежду не выдают! — кричит он сквозь ветер.
Мы останавливаемся у надгробия, изображающего якорь, верхняя часть которого переходит в крест, оплетенный цепью. Она настолько тесно обвивает камень, что кажется, именно ее железные объятия заставили его потрескаться.
— Здесь похоронен капитан Харт, а дальше уже ничего нет.
Фрич тянет меня за рукав. Я делаю шаг назад, и нога упирается в каменную плиту, лежащую поперек тропинки. Тоненький слой снега покрывает камень. Фрич тянет меня, словно ему очень не терпится домой. Я отступаю к кустам можжевельника, туда, откуда мы сегодня вынули гроб с телом Арнима фон Кольбатца. Над развороченной землей торчит покосившийся сосновый крестик. Фрич бежит прямо к замку.
— Стоите, фрИЧ, сначала поднимите эту плиту.
Я дважды кричу ему под баранью шапку, он разводит руками. Делает вид, что не понимает. Лигенза подталкивает его стволом револьвера-автомата. Это помогает. Но у старика не хватает сил даже сдвинуть плоский камень, и мы наваливаемся на него все вместе. Он подается не сразу. Под плитой — свежий снег. Домбал кричит что-то непонятное. Я отвечаю ему кивком головы. Это как раз и есть надгробие, которое недавно упало.
— …просто как спичка! — кричит Домбал.
Я упираю плиту в пузатый камень на могиле Харта и свечу фонарем.
