Гашу фонарь и закрываю глаза. Слышу, как Домбал говорит на плохом немецком языке, а Фрич в чем-то оправдывается. Ветер глушит звуки и искажает слова. Но я и не пытаюсь хоть что-либо услышать и понять. Повторяю про себя только одно слово, которое прочитал на надгробии: «Бакула… Бакула…» Надпись готическая, совсем отчетливая. Читаю ее уже в десятый раз, потом ногой разгребаю снег в изголовье могилы. Под его тонким слоем комья замерзшей глины. Как будто тут недавно копали. Домбал все еще препирается с немцем.
Фрич, кто здесь лежит?
— Та полька.
— Жена капитана Харта? — кричу сквозь ветер.
—Так точно, герр гауптман!
Я отдаю приказ возвращаться. Домбал о чем-то спрашивает, но мне не хочется ему отвечать. «Ба-ку-ла»… Не какая-нибудь там непонятная «бакула», но — Бакула. Обычная польская фамилия: «Бакула». Слово растет, гремит, бьется в мозгу. Портрет Анны Хартман, рыжеволосой купчихи с Паненской улицы, дом JYo 34 вдруг оживает. И я уже вполне отчетливо чувствую, что именно эта женщина приведет меня к самым истокам колбацких загадочных убийств.
Оглядываюсь на кладбище. Сосны маячат в снежном мареве. Больше ничего не видно.
Домбал!
Поручик срывается с кресла. Вся его фигура выражает крайнюю степень усталости. Он жмурит глаза, пальцами пытается поднять непослушные веки,
— Домбал, вы сейчас же поедете в Голчевицы и вызовете по телефону Краков…
— В это время? — удивляется Домбал.
— …Через час они вам должны передать то, что разыщут в милицейском досье. Часа им вполне достаточно. Скажете дежурному, что прежде всего нужно выяснить, не менял ли когда-либо Марек Бакула фамилии. Они любят такие вещи фиксировать. Ага, еще одно. Разбудите в Голчевицах местного ксендза и спросите…
— В это время?! Но инструкции запреща…
— Отстаньте, Домбал! Хорошо? Спросите священника, действительно ли в пятницу было заседание церковного комитета. Ничего больше. Если через час вы привезете мне весь этот компот, клянусь вам, что в шесть утра мы уедем домой и всю дорогу будем спать, как дети. А сейчас пришлите мне Лигензу. По дороге проверьте посты. И чтобы никто не вылезал из своих комнат.
Домбал козыряет с унылым видом. Через пять минут слышу чихание автомобильного мотора. В окне мелькает и исчезает свет фар. Лигенза входит в расстегнутом мундире. Галстук висит на его шее, как петля удавленника. Падает в кресло. Словом, он держит себя так, как обычно, когда мы остаемся наедине. Мы работаем вместе шестой год и в неслужебной обстановке называем друг друга по имени. Брудершафт — и я вспоминаю об этом не без умиления — заменила нам операционная палата, где из нас извлекали пули. Мы их получили в один и тот же день, в одну и ту же минуту. Лигенза в бедро, а я — стыдно сказать — в ягодицу.
— Ужинал?
— Какой там ужин, — Лигенза машет рукой. — Их кухарка тоже не в себе. Первое — растрепа. Второе — все время читает молитвы за спасение моей души. Третье — пугает. Ты слышал об этой комнате? — спрашивает он серьезно.
— Слыхал. Ерунда.
— Видел?
— Ничего не видел.
— А я видел.
— Глупости. Не морочь мне голову всяким бредом.
— Ну и пусть! А такой кухарке я бы дал отставку.
— Что ты видел?
Лигенза встает с кресла, затягивает галстук и застегивает мундир. Ощупывает кобуру с пистолетом.
— Всех типов проверил. Сидят по своим комнатам. Бакула слушает пластинки. Какие будут указания?
— Лигенза! Что ты видел?
— Ничего. Мне привиделось.
— Лигенза! Хорошо. Не хочешь — не говори. Но нужно, чтобы ты там посидел.
— Где?
— Там, — я показываю на потолок.
— Бред собачий…
— Приказ.
Лигенза трет лоб. Долго думает.
— Может, это человек? — спрашивает он очень тихо.
— Ты веришь в привидения?
— Нет.
— Так, значит, человек. Можешь идти. Я не выйду из этой комнаты. Здесь все слышно, — успокаиваю я сержанта, который стоит, наклонив голову, и словно прислушивается к шагам невидимого мне человека. — Пришли сюда пани Ласак.
— Послушай… Если он начнет брыкаться, то… — Лигенза кладет руку на кобуру.
— Да, — отвечаю сухо. Мне уже все равно. Я должен его иметь. Должен. Не могу больше блуждать в темноте по остывшим следам.
— Холера, а не дом! — Лигенза громко хлопает дверью.
В последнем утверждении содержится вся житейская философия сержанта, который не выносит иррационализма. Я знаю, что он предпочел бы сидеть в засаде, ехать пятьсот километров на телеге, стрелять, арестовывать, делать обыск, надевать наручники, но не красться на цыпочках в подбитых железом ботинках. Слышу его осторожные шаги наверху и легкий шорох отодвинутого стула.
— Вы меня звали?
Черная фигура пани Ласак появляется в дверях.
— Прошу меня извинить за то, что вызвал вас так поздно. Вы уже спали? — стараюсь быть вежливым.
— Этой ночью никто не уснет, — отвечает кухарка. — А чего вы еще хотите? Ваш милиционер сказал, что меня уже больше не будут тягать.
— Я вынужден вас тягать, как вы изволили выразиться, поскольку вы обманули милицию.
— О! Обманула! Я верующая католичка.
