— Не торопись с выводами, — сказал Куросима и поглядел через проволочную сетку на заросший бурьяном внутренний двор, где была площадка для прогулок заключенных. — Не забудь, что мы дипломаты переднего края обороны. Передать в юридические инстанции дело по подозрению в шпионаже не так-то просто.
— Значит, ты себя мнишь дипломатом переднего края? Ишь, куда махнул! Что ж, шпионам такое только на руку.
Соратани круто повернулся, показав спину, усыпанную перхотью, и широким шагом направился в будку. Провожая его взглядом, Куросима ощутил неотвязное смутное беспокойство.
Четвертый пункт двадцать четвертой статьи, несомненно, касается иностранцев, нелегально проживающих в стране. Что же до лиц, незаконно прибывающих в страну, то к ним могут быть применены меры, предусмотренные только пунктом первым. Ну, а когда у человека нет подданства и его некуда выдворить?.. Да, возможно, Соратани прав. Кто его знает, может, с ним и поступят так, как предполагает Соратани…
И выдворить его некуда, и разрешить ему въезд в страну нет сейчас никаких оснований. Правда, по существующим правилам, можно возложить ответственность на голландскую пароходную компанию, которой принадлежит «Марена». Пусть компания за свой счет вывозит его куда-нибудь за пределы Японии. Только бы нашлась страна, которая согласится его принять. А если такой страны не найдется? Что тогда?..
Странно. Давно ничто так не тяготило Куросиму, как эта история. Вот уже неделя, как ему поручили следствие по делу нелегально прибывшего в страну человека, который называет себя японским именем Фукуо Омура. Чей он подданный? Что за человек? С какой целью он тайно сел на пароход и прибыл в Японию?..
Прошла уже целая неделя, а Куросима до сих пор ничего не выяснил. Одно непреложно: сам Фукуо Омура называет себя японцем.
Говорил он только по-китайски, но настаивал:
— Японец возвращается в Японию. Разве это запрещено?
На курсах усовершенствования Куросиму немного учили китайскому. И он понял слова подследственного. Неожиданно, перейдя на японский, он спросил:
— А есть у тебя доказательства, что ты японец?
Омура, насупясь, молчал. Куросима продолжал по-китайски:
— Где ты жил раньше?
— Я был в Таиланде, — отвечал Омура.
— А до Таиланда?
— В Китае.
Куросима попробовал резко изменить содержание допроса:
— Который сейчас год по японскому летосчислению?
— Кажется, шестнадцатый год Сёва[1], — ответил Омура, хотя на самом деле шел уже тридцать шестой.
— Какой же ты японец! — заорал по-японски Куросима.
Поняв, что его ругают, Омура, точно обиженная девочка, спрятал лицо в широкие ладони, жалобно заскулил и затрясся. Куросима спросил, почему он плачет, и Омура, подняв мокрое лицо, ответил, что не понимает, когда с ним говорят не по-китайски, и ему это больно.
На все остальные вопросы заключенный тупо твердил «не знаю» или «не помню».
Окруженные синевой тяжелые, точно свинцовые, веки прикрывали его глаза. Взгляд, казалось, нащупывая что-то, блуждал вдали. Странное чувство испытал Куросима, всматриваясь в скорбное лицо, похожее на маску мертвеца. Будто между ним и этим человеком вдруг выросла незримая стена, а за ней скрывалась какая-то тайна.
Когда Омуру под конвоем доставили из Иокогамы в лагерь, из-за длинных волос и бороды он походил на чуждого мирской суете буддийского монаха, которому давно перевалило за сорок. Потом его постригли и побрили, и оказалось, что ему можно дать не больше тридцати, а то и двадцати лет. Держался он по-детски наивно, словно глуповатый парень из глухой деревни.
Ему выдали белую синтетическую рубашку и старые синие штаны, но он был высок, и короткая одежда придавала ему еще более странный и комичный вид.
Иногда среди допроса он вдруг поднимал веки и устремлял взгляд в сторону Куросимы. Но в глаза ему не смотрел, а сверлил взглядом лоб допрашивающего. В эти мгновения Куросиму охватывало неприятное ощущение, будто Омура пытается проникнуть в его мысли.
Чтобы запугать Омуру, Куросима зло смотрел на него, но тот оставался спокоен. Выражение его лица было рассеянное, безразличное, глуповатое.
— Ну и актер, но ничего, я еще выведу его на чистую воду! — в отчаянии воскликнул Куросима под конец первого допроса.
С этого времени он ежедневно вызывал на допрос Фукуо Омуру и доставлял его назад в помещение, отведенное для китайцев на втором этаже первого корпуса.
— Господин начальник! У меня к вам просьба… — говорил Куросима, стоя перед столом начальника отделения Итинари.
— Что такое, Куросима? Чем это ты так озабочен?
Начальник отделения Итинари приветливо улыбнулся Куросиме. Лицо у него было полноватое, спокойное и улыбчивое.
