До военного поражения Японии Итинари служил секретарем второго класса Японского генерального консульства в Циндао. После войны его зачислили по центральному ведомству послевоенных контактов. Когда же это ведомство после сокращения штатов упразднили, он оказался под угрозой безработицы. Но, к счастью Итинари, в это время Главное управление по делам въезда и выезда из страны, входившее в то время в систему министерства иностранных дел в Камосаки, создало фильтрационный лагерь для нарушителей закона о въезде в страну, и его перевели сюда на работу. Он был оппортунист и придерживался принципа «мир любой ценой», но временами проявлял непреклонность, свойственную опытным, видавшим виды чиновникам.
Проведя рукой по пуговицам на кителе — все ли застегнуты? — Куросима сказал:
— Речь идет о деле Фукуо Омуры. Нельзя ли использовать прессу?
— Использовать прессу?
— Да. Я считаю, что Омура неспроста выдает себя за японца. Тут наверняка кроется какая-то тайна. Если напечатать о нем заметку, возможно, кто-нибудь на нее отзовется.
— Хм! Мысль очень интересная…
Пропустив мимо ушей половину того, что говорил Куросима, начальник отделения Итинари поднялся. Оказалось, что он просто решил прикрыть заднюю стеклянную дверь. Затем снова уселся за стол, на котором сколотой пачкой лежали неподписанные бумаги. Но они, видно, мало его волновали. Он взялся за расстегнутый ворот рубашки и стал ее потряхивать:
— Чертовски жарко, тут уж ничего не поделаешь… Но очень воняет, с каждым днем все сильней. Прямо не знаю, что делать. На втором этаже первого корпуса народ смирный, эти все стерпят. А вот на первом — европейцы и американцы. Боюсь, как бы они шума не подняли, а?
— Пока как будто нет особых признаков недовольства — помолчав, ответил Куросима, ожидавший совсем другого разговора. — Староста Дерек умеет их сдерживать.
Скверный запах был целой проблемой. Лагерь расположен на полпути между Иокогамой и Токио — в городе Камосаки, помещавшемся на осушенной территории Токийской бухты. За последние два-три года Камосаки бурно развивался как крупный центр нефтяной химии. В самом центре громадного участка, выходящего с одной стороны к пустынному побережью с волноломом, а с другой — примыкающего к обширным, в человеческий рост тростниковым зарослям, сначала выросли прямоугольные корпуса. Затем, пожирая окружающее пространство, их плотным кольцом обступили серебряного цвета резервуары цилиндрической и сферической формы.
Днем заводской дым и шум еще можно стерпеть. Но вот наступает вечер, и в темное небо врываются языки оранжевого адского пламени и столбы голубого дыма. Земля остывает, и воздух становится неподвижным, пустым и вязким. И, смешавшись с запахами отходов химического производства, сбрасываемых в канал Камосаки, испарения липкой пеленой окутывают лагерь, а тошнотворный запах не то тухлых яиц, не то прелого лука становится нестерпимым.
Тогда заключенные пытаются открыть окна и поднимают шум. Китайцы на втором этаже первого корпуса (большинство из них добивается разрешения на право проживать в стране) и заключенные, размещенные по одиночкам второго корпуса, ведут себя спокойно. Но европейцы и американцы с первого этажа, среди которых незадачливые матросы, опоздавшие к отплытию судов, и подозрительные туристы, загостившиеся в Японии и просрочившие визы, доставляют начальству много неприятных минут.
— Эй! Снесите к черту этот обезьянник! — кричат они. Они требовали, чтобы лагерь разрушили, а их перевели в какую-нибудь приличную гостиницу.
Здоровенные парни, похожие на карикатурных Плутонов[2], гремели койками, громыхали проволочными сетками на окнах и громко топали, поднимая дикий шум. Под свист и брань они хором скандировали, сотрясая стены: «Обезьянник! Обезьянник! Обезьянник!»
Четверо или пятеро ночных охранников вместе с надзирателями с трудом водворяли тишину.
— …Кочегар Дерек, — возразил Итинари, — человек хороший и к тому же силач, но умом не блещет. Если они и его втянут, дело добром не кончится.
— Думаю, что пока все в порядке, — сказал Куросима. — Делать им нечего, вот они и развлекаются…
Куросиме хотелось поскорей вернуться к делу Фукуо Омуры.
— Да, но если они выломают железные двери, придется и нам прибегнуть к силе… А если мы применим силу, иностранные консульства в Японии поднимут шум. Выйдет международный скандал. Чего доброго, дело кончится национальным позором: все наше государство станут называть обезьянником!
Коротконогий, пухленький начальник отделения, явно озабоченный возможной неприятностью, беспокойно поворачивался на вращающемся кресле.
— О каком национальном позоре может идти речь! — раздраженно заговорил Куросима. — Чего тут бояться! Ну и пусть обезьянник! В конце концов, сами-то мы как живем?..
