– Дурак, дурак, Мишка! – повторял Ваня Артемьев. – Какой дурак! Да откуда же у тебя ружьё?
– У деда Ерохи из чулана выкрал. Он был охотником.
– Дурак! И ты правда убил бы человека?
– Не знаю. Может не убил, а в окно бы точно выстрелил, чтобы он об…!
Через полчаса за Мишкой приехал на «уазике» сам Свистун.
– Товарищ майор! – сказал Артемьев. – Принимайте закоренелого преступника! Волчару преступного мира!
– Не зубоскаль, Ваня, не зубоскаль! Молод ещё! Так! Афанасий Назарович! Как думаете, не поздно ещё позвонить Сергею Николаевичу? Доложить об успешном завершении операции?
– Думаю, поздно! Пусть спит, – ответил директор.
Эпилог
Прошли годы. За покушение на Волгина Мишке Петрову дали шесть лет. Из тюрьмы в совхоз он уже не вернулся. Что с ним стало, жив он или нет – никто не знает. Через несколько месяцев после суда над Мишкой умерли и дед Ероха с бабкой Улей.
Наступил трагический тысяча девятьсот девяносто первый год, и страна, построенная на жгучих мощах, выплавленная в безумных молитвах12, рухнула от ничтожного толчка, а миллионы Мишек остались безучастными и не пошли её защищать, широко распахнув ворота перед будущими, ещё неизвестными, бедами и несчастьями.
Ни директор, ни Сергей Николаевич после августовского переворота нисколько не пострадали. Сергей Николаевич даже пошёл на повышение и долгое время заправлял департаментом сельского хозяйства области.
Афанасий Назарович до семидесяти лет так же директорствовал. Так да не так! Он взял себе две тысячи гектаров самолучшей совхозной пашни и стал по совместительству фермером. Совхозные механизаторы, на совхозной технике обрабатывали его поля, а урожай с него он продавал как свой.
Опасливо оглядываясь, совхозные работяги рассказывали, что Волгин построил недалеко от города трёхэтажный особняк для сына, заплатив строителям только половину того, что обещал, и однажды тёмной ночью они ломами и кувалдами раскурочили всю внутренность особняка, так что пришлось нанимать новую бригаду и платить столько же за ремонт.
Афанасий Назарович по привычке разносил подчинённых матом, но с годами всё новые, и новые куски совхозной жизни ускользали от его внимания. Да он и сам на всё плюнул, кроме посевной и уборки. Животноводство за годы реформ окончательно загнулось; фермы, мастерские и гаражи стояли с выбитыми окнами, котельная отапливала одну контору.
Потом совхоз обанкротился и пошёл по рукам. Не стало работы, молодёжь подалась в Город. Два года не сеяли вообще, и оставшиеся стали вспоминать старого директора с ностальгией. Говорили, что Волгин хотя бы продавал людям зерно и сено и можно было держать поросят, кур и даже коров, а новым хозяевам на них наплевать, и они загадили поля сорняками.
Так подтвердилось правило, что для того, чтобы о бывшем начальнике вспоминали хорошо, достаточно, чтобы следующие были ещё хуже.
В конце лихих девяностых приезжал древний старик – первый совхозный директор Михаил Петрович – посмотреть перед смертью, что стало с его детищем. Ходил молча, вздыхал тяжко. Спрашивал о первых целинниках. Никого не осталось. Одни давно уехали, другие умерли. Вспомнил он и о Мишкиной матери:
– А где наша весёлая трактористка, где наша красавица Ниночка Петрова?
Никто не мог вспомнить кто такая Нина Петрова, потому что народ в совхозе был уже новый.
– Может Люда Савельева жива? – вспомнил Михаил Петрович.
Савельеву местные жители знали и показали бывшему директору её дом.
Он пошёл повидаться с ней. Среди заросшего буйными травами двора стоял бедный домик, на бревенчатых потрескавшихся стенах которого обваливались остатки глиняной обмазки, да шныряли древесные пауки на длинных пружинистых ножках. На дворе среди пёстрых проворных кур ходила пожилая кривоногая женщина с морщинистым лицом, обожженным до черна солнцем, с выцветшими глазами и красными воспалёнными веками.
Людка – Людмила Ивановна Савельева – вспомнила его, и они вместе всплакнули.
– Люда! Это всё, что ты заработала? – вырвалось у него.
– Ничего, – ответила старушка, улыбаясь сквозь слёзы, – мне много не надо.
Савельева пригласила директора в дом, предупредив, что ступеньки крыльца сгнили и ступать на них надо очень осторожно. Угощая директора чаем с печеньем, она рассказала, что Нина и её муж умерли, сына их посадили, и о нём нет ни слуха, ни духа. Между прочим, она с гордостью сообщила Михаилу Петровичу, что дочь её Наташа живёт в Москве, и «муж её работает генералом».
Добрая старушка согласилась даже проводить бывшего директора на могилу своей подруги и соперницы, тем более, что он приехал на машине с собственным шофёром.
Увидев Нинину фотогрфию на памятнике, старик заплакал. Бывшая шоферица Люда Савельева всё поняла, и стояла молча, чтобы не мешать изливаться его горю. А Михаил Петрович плакал о Нине, о том замечательном времени, когда она была молодой и красивой, как на фотографии, когда он сильно, тайно и безнадёжно любил её.
И так ему стало тяжело, такая боль разбухла в сердце, что он испугался, что не вынесет её, и поспешил уйти с кладбища вместе со своей спутницей.
