Они вышли из становой избы, пересекли площадь и очутились возле обширного сарая, гордо именуемого пушкарским двором. Перед воротами сарая стоял столбик с навесом-грибком для часового, но сейчас пост пустовал. Вероятно, его сняли, когда нечего стало охранять. Старшина большим старинным ключом отпер огромный висячий замок, распахнул одну половинку ворот и посторонился, пропуская вперед Разика. Дружинник вошел в сарай и в неярком свете, пробивавшемся из крохотных зарешеченных оконцев, проделанных под самой крышей, не сразу разглядел в углу обширного пустого помещения три орудия непривычной формы. На примитивных лафетах, представлявших собой прямоугольные дубовые колоды с выдолбленными сверху углублениями, лежали короткие стволы, причем не литые, а явно кованые. На них не было ни цапф, ни дельфинов, ни вингардов (по-русски вертлюгов, ушей и дроздиков) — необходимых деталей современных орудий. Стволы, представлявшие собой просто трубки со сплющенным задним концом, были намертво прижаты к незамысловатым лафетам несколькими железными полосами. И самое удивительное заключалось в том, что они не имели даже запальных отверстий!
— Так это же тюфяки! — изумленно воскликнул Разик, бывший в учебном отряде Лесного Стана, как и оба его друга, круглым отличником по всем предметам, включая историю военного дела и вооружений. — Им действительно уже двести лет. Они предназначены для стрельбы каменным дробом на близкое расстояние.
— Ишь ты! — Старшина озадаченно почесал в затылке. — Я про тюфяки слышать-то слышал, но не знал, что это они и есть. И что это за слово-то такое: «тюфяк»?
— Это, скорее всего, от турецкого «тупанг», то есть труба. Насколько мне помнится, первые такие орудия наши захватили у турок, а применили впервые при защите Москвы от набега хана Тохтамыша почти две сотни лет назад.
— А как из них стрелять-то?
— В них слоями закладывается каменный дроб и порох, через середину пропускается фитиль и поджигается с дула. Сколько слоев — столько выстрелов. Ну, понятно, что летят камни недалеко, рассеиваются как попало, то есть прицелиться из тюфяка толком нельзя, да и пороху он жрет немерено, заряжается долго. В общем, тюфяки давным-давно устарели и сняты с вооружения, — подытожил краткую историческую справку отличник учебы Разик.
— Ну, камней-то можно набрать сколь угодно, а вот пороху лишнего у меня, конечно же, нет! — развел руками старшина. — Так что, берешь эти древние орудия?
— Возьму, конечно, коли тебе не жалко!
— Да забирай, сделай милость! Зачем они мне нужны? Только порох-то где взять? Неужели у тебя большой запас? Может, со мной поделишься?
— Пороху у меня — самая малость, на мушкеты да пистоли. Сам видишь, верхами пришли, без обоза. Придется порох у неприятеля добывать.
— Ну-ну, — недоверчиво усмехнулся старшина. — Лихой вы народ, поморы-молодцы. Но даже если ты и не шутишь, то у крымцев ведь только стрелы да копья, никакого огнестрельного снаряда у них нет!
— Так с крымцами, как тебе известно, турецкие отряды идут. Уж у них-то полковой наряд, то есть полевые пушки, наверняка имеются!
— И что, ты со своим десятком в их обоз проникнешь и порох отберешь? — Евсей вовсе не хотел обидеть в общем-то понравившегося ему дружинника, знавшего грамоту и, судя по всему, прекрасно разбиравшегося в военном деле, но он не мог скрыть своего скепсиса по поводу слишком уж громких, как ему казалось, заявлений.
Разик нагнулся, ласково погладил рукой покрытый изрядным слоем пыли ствол древнего орудия, затем выпрямился, отряхнул ладони, встретился взглядом с Евсеем.
— Мы постараемся, — просто и спокойно ответил дружинник.
Старшина некоторое время смотрел в глаза собеседника, затем кивнул и сказал:
— Ну что ж, пойдем, брат. Велю дать тебе лошадей и подводы. Выступай со своим отрядом и этим снарядом огнестрельным на отведенный рубеж.
— Слушаюсь, господин старшина! — Разик вытянулся по стойке «смирно», давая понять, что воспринимает слова пограничного начальника как боевой приказ, и вновь странным незнакомым жестом поднес раскрытую ладонь к своей смешной плоской шапке.
