Суворов многозначительно поглядел на умолкнувшего Потёмкина. Более сожалея о табаке, отбросил в сторону жалкие остатки табакерки. Измерив хитрющими глазами довольную от увиденного на поле Екатерину Вторую, продолжил прерванную на самом интересном месте мысль Григория Потёмкина:
– Светлейший Князь правильно задумал расселить на Кубани, по образцу войска Донского, охотников из бывшей Запорожской Сечи. Неверное войско при поддержке совсем обезумевшего турецкого султана безнаказанно дерзит в наших тылах. А встань служивый народ станицами позади нашего кордона, и этому форменному безобразию конец. Войска на марше – так казак тут же на службу на укреплениях встанет. Всё о выгоде печётся твой верный слуга. Дело верное и необходимое на благо Отечеству твоему.
– Вон как тонко всё к месту развернули. Выходит, что казнить нельзя, только миловать. После моего путешествия на юг всем нам придётся на север отправиться и молитвами в Соловецком монастыре горячие головы студить.
– Что это тебя, Ваше Величество, в холода вдруг потянуло? – не улавливая сразу тайный смысл слов царицы, удивлённо произнёс Потёмкин.
– А там на коленях у оговорённого Петра Ивановича Калнышевского будем все вместе прощение просить. Ну уж потом, чтобы другим неповадно было, за самоуправство генерала Петра Аврамовича Текели в Сибирь упечём.
– Грешно, Матушка, золочёные дела от тебя в суму прятать. Лукавым в твоём государстве лекарство одно: смирение, – ответил за изменившегося во взглядах на жизнь Потёмкина Суворов.
Екатерина смерила искренним взглядом милых её сердцу вельмож, которые сейчас так складно выгораживали друг друга, и, подавляя в себе невероятно острый приступ голода, вслух решила возникшую было заковырку:
– Гневаться на вас сегодня никак нельзя. Пускай Попов подготовит все необходимые бумаги по этому вопросу. Затем мы и соберёмся вместе, чтобы решить быть или не быть верному войску на Кубани. А сейчас, господа, душа праздника желает!
Видя, что важный разговор между государственными деятелями наконец закончился, все присутствующие на смотре российских войск бросились поздравлять Екатерину Великую.
Хлебушек на Кубани уродился богато. Плодородная земля благодатного южного края не скупилась на всякий урожай. Трудолюбивый черноморский крестьянин, навечно осевший на этой щедрой земле, быстро убрал хлеб с полей и, не теряя времени даром, начал спешно готовить чернозёмную ниву под озимое семя.
Настойчиво Лука Николаевич Шалый искал подходящего случая, чтобы серьёзно поговорить с Остапом Тарасовичем Головченко. Шалый в своих намерениях отступать не привык. Увидеть кабак на плетне у Головченко не входило в его далеко идущие планы. Проезжая вчера под вечер возле поля Остапа Тарасовича, Лука Николаевич обратил свое внимание на то, что не спорилась работа у уважаемого запорожца и была на это у него очень веская причина. Верная мысль тут же посетила разум Шалого, и он, с трудом дождавшись утра, вместе с сыном Антоном отправился в станицу к хохлам. Там он долго и горячо обсуждал с Гаврилой Степановичем, какие земли за Кубанью необходимо было в первую очередь осваивать под распашные поля. Спорили, переливая из пустого в порожнее, но так к единому мнению и не пришли. Чтобы не поругаться, решили оставить этот разговор на более подходящее время. На заманчивое предложение Поддубного выпить и закусить Лука Николаевич наотрез отказался. Возле тарантаса казаки крепко облобызались. На вопрос весьма удивлённого Гаврилы Степановича:
– Зачем это ты, Лука Николаевич, соху с собой возишь?
Шалый как-то болезненно скривился и неопределённо махнул рукой.
На бровке почти невспаханного своего поля одиноко сидел Остап Головченко и, одолеваемый горькой думой, курил пузатую люльку. Лука Николаевич остановил коней. Вместе с сыном шустро сгрузили прихваченную с собой соху на землю. Когда непрошеные гости схватили брошенную на меже соху Остапа Тарасовича, последний, сохраняя полное равнодушие, не проронил ни слова. Спокойно наблюдал за Шалыми, время от времени выпуская изо рта огромные клубы табачного дыма. Соху Головченко отец с сыном погрузили в свой тарантас, и только после этого Лука Николаевич громко, чтобы слышал Остап Тарасович, распорядился:
– Скачи, Антон, в нашу станицу! Пускай Фёдор Николаевич всё сделает так, как он мне вчера обещал! На вот, дашь на водку Митяю, паромщику, пускай там не мешкает. А я пока здесь подсоблю Остапу Тарасовичу.
Когда Антон вернулся, отец уже успел вспахать добрую часть чужого поля. Теперь они все вместе сгрузили привезённую обратно соху, а когда её прилаживали на место к лошади, отец ненароком назвал Головченко сватом. Бешено забилось сердце Антона. Он обрадовано заглянул в родные глаза отца, и в этот момент был готов исполнить его любую просьбу, совершить для него даже невозможное.
