— Мы называем это буйным отделением, хотя более правильно говорить об отделении для тяжелобольных. Я страстно мечтаю, чтобы мы добились от некоторых какого-нибудь буйства. Например, от Шарлотты. Они даже не глядят на реальность, тем более не пытаются с нею бороться… вот мы и на месте.
Ее дверь открывалась наружу, в коридор. Мое гадкое профессиональное сознание тут же отметило это обстоятельство: попытайся повеситься на двери, и тебя тут же заметят с обоих концов коридора.
В этих комнатах наверху окна были матовыми. Подозреваю, что имелись причины, по которым многим пациентам не стоило напоминать, что они находятся на двенадцатом этаже.
Комната, где обитала Шарлотта, была небольшой, но хорошо освещенной и окрашенной в яркие цвета, с кроватью, мягким креслом и экраном 3D, утопленным в стену. Нигде не было острых углов.
Сама Шарлотта находилась в кресле. Сложив руки на коленях, она смотрела прямо перед собой. Ее короткие волосы выглядели не особенно ухоженными. Желтое платье сделано из какой-то несминающейся ткани. Она выглядит покорившейся, подумал я, покорившейся чему-то предельно чудовищному.
Когда мы вошли, Шарлотта не обратила на нас внимания.
— Почему она до сих пор здесь, если вы не в состоянии ее вылечить? — спросил я шепотом.
Доктор Хартман ответил нормальным голосом:
— Вначале мы думали, что это кататоническое оцепенение. Такое мы можем лечить. Уже не первый раз ее предлагали забрать. Она остается здесь, поскольку я хочу понять, что с ней не так. Ее облик не изменился с того момента, как ее доставили сюда.
Она по-прежнему нас не замечала. Доктор говорил так, словно она не могла услышать:
— Есть ли у АРМ предположение, что с ней произошло? Зная об этом, мы могли бы лучше подобрать метод терапии.
Я покачал головой:
— Как раз собирался спросить. Что они могли с ней сделать?
Теперь он покачал головой:
— Ну тогда подойдите с другой стороны, — предложил я. — Чего они не могли с ней сделать? Синяков, открытых ран, чего-то подобного ведь не было?
— И внутренних повреждений тоже. Она не подвергалась хирургическому вмешательству. Имелись признаки введения наркотиков. Я так понимаю, что похитители были органлеггерами?
— Похоже на то.
Она могла быть раньше хорошенькой, подумал я. Дело не в отсутствии косметики и даже не в истощенном облике. Но пустые глаза над резкими скулами, глядящие в никуда…
— Она не слепа?
— Нет, оптические нервы функционируют безупречно.
Когда ток из розетки просачивается через тонкую проволоку от макушки к центру удовольствия в мозгу, внимание электромана тоже привлечь невозможно. Но нет, чистое эгоцентрическое счастье электромана вряд ли можно сравнить с эгоцентрическим горем Шарлотты.
— Скажите-ка мне, — продолжал доктор Хартман, — насколько сильно органлеггер может испугать юную девушку?
— Из рук органлеггеров нам удалось вырвать не так уж много граждан. Честно говоря, я не возьмусь наметить какой-то верхний предел. Они могли показать свои медицинские учреждения. Они могли заставить ее смотреть, как кого-то разбирают на части…
Разгул моего воображения мне самому не нравился. Есть много вещей, о которых не думаешь, потому что задача состоит в том, чтобы защищать возможные жертвы, чтобы Лорены и Анубисы вообще не могли до них добраться. При этом размышления о жертвах делу все равно не помогают, и ты заталкиваешь эти мысли подальше, подальше… Все эти вещи, должно быть, давно крутились в моей голове.
— У них имеется инструментарий, чтобы частично разобрать ее, а потом собрать снова, и при этом все время держать в сознании. Вы бы не нашли шрамов. Современная медицина не в состоянии удалять рубцы только на костях. Они могли делать временную трансплантацию любого рода… И ведь им было скучно, доктор. Дела шли вяло. Но…
— Хватит. — Он уже побледнел; его голос звучал слабо и хрипло.
— Но органлеггеры обычно не являются садистами. Они не относятся к своему материалу с таким уважением. Они бы не играли в подобные игры, если бы не имели что-то против нее конкретно.
— Бог мой, это вы играете в крутые игры. Зная все это, можете ли вы спокойно спать?
— А это вас не касается, доктор. Как по-вашему, могли ее довести до такого состояния страхом?
— Не сразу. Если бы это произошло один раз, мы бы ее вывели из шока. Подозреваю, ее запугивали многократно. Как долго она у них была?
— Девять дней.
Хартман выглядел уже совсем плохо. Он явно не годился для работы в АРМ. Я порылся в спорране и вытащил имплантатор:
— Прошу вашего разрешения поместить на нее игольный трассер. Это ей не повредит.
— Нет нужды шептать, мистер Гамильтон.
— А я шепчу? — Да, черт возьми, я говорил очень тихо, словно боялся обеспокоить ее. Обычным тоном я добавил: — Трассер поможет найти ее, если она пропадет.
— Пропадет? Почему она должна пропасть? Вы же сами видите…
— Банда органлеггеров, похищавшая ее, может снова попытаться. Насколько хороши ваши системы безопасности…
Я осекся. Шарлотта Чемберс повернулась, теперь она смотрела прямо на меня.
Хартман вцепился в мое плечо. Мягко, успокаивающе он произнес:
