— Не беспокойся, Шарлотта. Я доктор Хартман. Ты в хороших руках. Мы позаботимся о тебе.
Шарлотта, почти привстав и изогнувшись в кресле, изучала мое лицо. Я старался выглядеть дружелюбно. Естественно, я понимал, что не стоит отгадывать ход ее мыслей. Почему ее глаза так расширились в надежде? В отчаянной, безумной надежде. Ведь я только что сказал о страшной угрозе.
Чего бы она ни искала в моем лице, этого она не нашла. Надежда истаяла в глазах, и Шарлотта осела в кресле, безо всякого интереса глядя прямо перед собой. Доктор Хартман сделал жест. Я понял намек и удалился.
Двадцать минут спустя он присоединился ко мне в приемной:
— Гамильтон, в первый раз она выказала такой интерес к происходящему. Что могло его породить?
Я мотнул головой:
— Просто хотел спросить, насколько хороша ваша служба безопасности.
— Я предупрежу охранников. Мы можем отказаться от допуска к ней посетителей иначе как в сопровождении агента АРМ. Этого достаточно?
— Возможно. Но я хотел бы пометить ее трассером. Просто на всякий случай.
— Хорошо.
— Доктор, что выражало ее лицо?
— Думаю, надежду. Гамильтон, готов биться об заклад, что дело в вашем голосе. Его звучание может ей кого-то напоминать. Разрешите, я запишу ваш разговор, и мы поищем психиатра с похожим голосом.
Когда я поместил в Шарлотту трассер, она даже не шевельнулась.
Ее лицо преследовало меня на всем пути домой. Словно она два года ждала в этом кресле, не давая себе труда шевельнуться или подумать, пока не пришел я. Пока я наконец не пришел.
Мой правый бок, казалось, потерял вес. Это заставляло меня спотыкаться, пока я все пятился, пятился… Моя правая рука кончалась у плеча. На месте левого глаза зияла пустота. Из тьмы выползало нечто неопределенное, смотрело на меня единственным левым глазом, трогало пальцами единственной правой руки. Я пятился, пятился, отбиваясь иллюзорной рукой. Оно надвинулось. Я коснулся его. Я проник внутрь его. Отвратительно! Сплошные шрамы! Легочная полость Лорена представляла собой сплошную сетку трансплантатов. Мне хотелось выдернуть руку. Вместо этого я потянулся глубже, нашел его заимствованное сердце и сдавил. И продолжал давить.
Как я могу спать ночами, зная все это? Что ж, доктор, иногда ночами мне снятся сны.
Открыв глаза, Тэффи увидела, что я сижу в постели, уставившись в темную стену.
— Что такое? — спросила она.
— Плохой сон.
Она успокаивающе почесала меня за ухом.
— Ты совсем проснулась?
— Совсем, — вздохнула она.
— Мерзлявчик. Где ты слышала слово «мерзлявчик»? По телевизору? От знакомого?
— Я не помню. А что?
— Просто подумалось. Не важно. Я спрошу у Люка Гарнера.
Я поднялся и приготовил нам горячего шоколада с добавкой бурбона. Он вырубил нас не хуже облака щадящих иголок.
Лукас Гарнер — человек, выигравший гамбит у судьбы. Пока он старел, медицинская технология прогрессировала, так что ожидаемая продолжительность его жизни опережала его возраст. Он еще не был старейшим из живых членов Клуба струльдбругов, но делал успехи.
Позвоночные нервы давно износились, привязав его к летающему креслу. Лицо складками свисало с черепа. Но руки обладали силой обезьяны, и мозг все еще работал. И Лукас Гарнер был моим начальником.
— Мерзлявчик, — сказал он. — Мерзлявчик. Правильно. О них говорили по 3D. Я не обратил внимания, но ты прав. Смешно, что снова начали употреблять это слово.
— Как оно появилось?
— От слова «леденчик». Леденчик — это застывший сироп на палочке. Его облизывали.
Картина, представшая в моих мыслях, заставила меня поморщиться. Левитикус Хэйл, покрытый инеем, насаженный задом на палку, и гигантский язык…
— На деревянной палочке.
Улыбка Гарнера перепугала бы младенца. Улыбаясь, он превращался почти в произведение искусства, в древность ста восьмидесяти с лишним лет, что-то вроде иллюстрации к Лавкрафту авторства Ханнеса Бока.
— Вот как давно это было. Людей начали замораживать только в шестидесятые-семидесятые годы двадцатого века, но мы до сих пор делаем леденцы на палочках. Зачем это слово снова понадобилось?
— Кто его использует? Репортеры? Я мало гляжу в ящик.
— Репортеры, да, и адвокаты… А как у тебя идут дела с гражданскими комитетами против второго законопроекта о замораживании?
Я даже не сразу врубился. Программа еще идет, а из некоторых частей мира — из Африки, с Ближнего Востока — данные приходят медленно… Вроде бы все они честные граждане.
— Ничего, попробовать стоило. Надо ведь и с другой стороны рассмотреть это дело. Если органлеггеры пытаются блокировать второй законопроект о замораживании, они очень даже могут попробовать обезвредить или убить любого, кто этот закон поддерживает. Усекаешь?
— Вроде бы.
— Значит, мы должны знать, кого следует защищать. Но только в деловом смысле, разумеется. АРМ в политику не ввязывается.
Гарнер потянулся в сторону и набрал одной рукой что-то на клавиатуре компьютера. Его объемистое парящее кресло не могло подвинуться ближе. Из щели выползло два фута распечатки. Он передал ее мне.
