Трегрей, удалив салфетку, щедро полил рану перекисью водорода, положил на нее, зашипевшую густой шапкой пены, чистый целлофановый пакет со льдом. Мансур, покосившись на пакет, пренебрежительно усмехнулся, демонстрируя, что даже в такой нехитрой анестезии не нуждается. Впрочем, когда Олег, выждав немного, взялся за нож, кавказец все же побледнел и стиснул зубы.
Операция длилась недолго. Минут через пятнадцать Трегрей бросил в тарелку тоненько звякнувший комочек металла. Мансур тут же поднял голову посмотреть.
– Пуля? – отдуваясь, спросил он.
– Ты что-то другое ожидал увидеть?.. – ответил за Олега Двуха.
– Теперь надобно поспать, – сказал Трегрей Мансуру, аккуратно налепив на еще раз сбрызнутую перекисью рану медицинский пластырь.
– Да не хочу я…
– Надобно поспать! – повторил Олег. В голосе его снова прорвались нервические нотки. Он мотнул головой с явной, сердитой досадой на самого себя. Потом коротко, но сильно нажал большим пальцем Мансуру куда-то под ухом.
Кавказец тут же обмяк на диване – и спустя несколько секунд захрапел открытым ртом.
Все время, пока шла операция, Двуха и Сомик о чем-то шепотом совещались у окна. Когда Трегрей поднялся, устало хрустнув шеей, Сомик шагнул к нему:
– Олег, мы тут подумали и решили… – начал было он.
Трегрей отрубил окончание фразы коротким взмахом руки.
– Позволь… на минуту? – попросил он. И, не дожидаясь позволения, ушел на кухню, плотно прикрыв за собой дверь.
– Никогда его раньше таким не видел, – шепотом проговорил Женя.
– Никогда раньше у нас за неделю двух ребят не убивали, – ответил Двуха, тоже шепотом.
– Зря ты так с ним все-таки…
– Если бы он Никиту сам привез, ничего бы этого не было.
– Если бы Никита не сглупил, ничего бы этого не было… Какой смысл виноватых искать? Тем более и без того ясно – кто на самом-то деле виноват…
За закрытой дверью недолго пошумела вода. Потом Олег вышел из кухни. Волосы его были мокры, на висках и подбородке еще поблескивали капли. Но умытое лицо было уже, как всегда, спокойно.
– Значит, так, – почему-то торопясь, начал заново Сомик. – Мы тут посоветовались… Если уж такая каша заваривается, имеет смысл тебе, Олег, убраться из города. Ты ведь остался последний… из предназначенных к закланию. Не навсегда, конечно, убраться… Можно было бы в детдоме тебе отсидеться, там вроде как безопасно. Но… сам понимаешь. Лучше ребят лишний раз не подставлять. Эти на все способны. С них станется, все здание в пыль сотрут… Замаскируют потом под взрыв бытового газа или еще как-нибудь. В детдом мы лучше Мансура отправим – отлеживаться. С его габаритами приметными как раз на людях светиться не следует. Короче говоря, мы тебя с Игорем вывезем из города.
– Вывезем, – подтвердил Двуха. – Надо только тачку брать какую-нибудь… со стороны. На всякий случай. И не спорь! – повысил он голос. – Это ни хрена никакая не трусость и никакое не бегство!
Трегрей и не собирался спорить. Это было и вовсе неожиданно. Игорь и Женя снова переглянулись. Они, откровенно говоря, и не думали, что он согласится. И готовы были долго и нудно уговаривать. И – если уж совсем честно – безо всякой надежды уговорить.
– Ну? – спросил Сомик. – Как?
– Хорошо, – покладисто ответил Олег.
– Хорошо?! – не удержался Двуха.
Олег кивнул.
– Но поедем не на автомобиле, – спокойно проговорил он. – Поедем поездом. А билеты надобно купить сюминут. Потому как время работает не на нас.
– А… куда билеты-то покупать намереваешься? – осторожно осведомился Женя.
Трегрей пожал плечами:
– Есть ли разница?
Секундная стрелка догнала слившиеся на цифре «двенадцать» минутную и часовую – и остановилась, тревожно затрепетав.
И тотчас комната изменилась. Лежащие по углам тени ожили, мгновенно напитавшись грозной силой, задвигались… Шторы вспучились сами собой, безо всякого ветра, взметнулись к потолку, обнажив окно, в котором звериным зрачком засверкал ослепительно белый лунный шар.
Тоненькая девочка в длинной ночной рубашке скорчилась у изголовья кровати, стиснув колени. Лицо ее задрожало – запрыгали губы, задергалась кожа на лбу; только уставленные на дверь широко распахнутые глаза остались заледенело неподвижны.
В дверь постучали. Сначала негромко и коротко: раз-два-три.
Девочка пискнула и зажала себе рот ладонью.
Какое-то время было тихо. А потом стук раздался вновь. Теперь он нарастал, усиляясь до грохота, – каждый удар выходил громче и сокрушительней предыдущего. Дверь запрыгала, норовя выскочить из проема, щеколда, лязгая, ходила ходуном. И вдруг, хрустнув, отлетела со звоном на середину комнаты.
И грохот тотчас прекратился.
А дверь медленно, очень медленно отворилась, пустив в комнату багровое сияние, тяжелое и гудящее сияние, настолько пугающе неестественное, словно бы за порогом комнаты был самый настоящий ад.
И в полосу лунного света, струящуюся по полу комнаты, как мертвый ручей, бесшумно ступило огромное сгорбленное существо, походящее на человека. Оно подняло узкую ящеричью голову, чтобы оглядеться, – и тут стало видно, что лица у этого существа нет. Только беспросветно черное пятно…
