Проводив бандеровцев взглядом, мы с Карстеном повернулись было к гостинице, но Двора остановила нас, дернув нас за полы курток.
– Может быть теперь наконец вы расскажете мне куда вы меня везете? – спросила она.
Вокруг не было ни души и мы снова могли говорить на иврите. Двора все еще заикалась, но двухдневное общение с нами не прошло даром: ее иврит из академического стремительно превращался в разговорный, незаметно для нее вбирая в себя обороты и интонации ХХI-го века. Карстен посмотрел на меня:
– Лучше ты, Арье!
Я почувствовал, что дело тут было вовсе не в моем свободном владении языком. Он явно намекал на то, что "клизма для катаклизма" лучше знает, что можно говорить, а что нет. Я же в этом вовсе не был уверен и до сих пор чувствовал себя неуютно, вспоминая "киевское письмо", судьбу Вещего Олега и содержание "Свитка Эстер". Тем не менее, что-то надо было рассказать Дворе и я решился на компромисс. Рассказ про виманы и Аненэрбе не занял много времени, а себя и Карстена я выставил представителями конкурирующих спецслужб: НКВД и УСС. Мой рассказ явно произвел на Двору впечатление, но она продолжала смотреть на нас с недоверием. Не было ни малейшего сомнения в том, что вопрос о том, на кой ляд нужна нам еврейская девушка с липовым фольксдойче, так и просился у нее с языка. Конечно, ее безупречный польский очень нас выручил во Львове, но почему такие крутые агенты как мы не владеют совершенно необходимыми для их миссии языками? Этот незаданный вопрос явственно читался на ее лице, да и других вопросов хватало. Что касается моего наспех состряпанного объяснения, что иврит используется в качестве секретного языка спецслужб, то оно не выдерживало никакой критики. Но Двора благоразумно промолчала. Теперь все мы были одной командой: спецназовцами без оружия, без связи, без надежных документов и почти без навыков. И все же, силы по-прежнему были неравны: нас было четверо, а Гитлер, в своем бункере – один. Вернувшись в гостиницу мы не стали будить Юргена, отложив на завтра разговор о дальнейших планах и отправились спать. Перед сном я сменил Карстену повязки на груди. Наверное, он предпочел бы чтоб это сделала Двора, но стерпел мою неумелую перевязку. Его арийско-боснийская кровь обладала хорошей сворачиваемостью и раны заживали быстро, хотя все еще побаливали.
На следующее утро мы посвятили Юргена в события прошлой ночи. Ни мрачные предсказания львовян, ни перспектива расстаться со своим "Опелем", не произвели на него должного впечатления. И тогда я сообразил повнимательней присмотреться к Эберхарду. За последнюю неделю на него свалилось немало всего. Тут и странные люди в Зеркале, и пришельцы из будущего, и полемика с Гиммлером, и, наконец, ужасы гетто. Теперь же эти подозрительные личности еще и тащили его в бункер Гитлера. Мы-то может и выберемся оттуда, благодаря своим магическим зеркалам или чему-нибудь еще в этом роде, а вот для него это несомненно было дорогой в один конец. И он с этим смирился, стал спокойным и умиротворенным. Как же все-таки славно быть фаталистом, даже если ты эсэсовский археолог. А может быть, именно потому, что ты археолог? Вот и сейчас Юрген лишь пожал плечами и пошел к Вуйчику. Им предстояло договориться о продаже машины, а потом заехать в комендатуру и отметить там наши бумаги перед посадкой на поезд. Там же следовало получить проездные документы, позволяющие нам беспрепятственно купить билеты.
