Нас же больше всего в данный момент интересовало местонахождение Конрада Янике. Юрген поговорил со своими знакомыми и кое-что узнал. Штатские сотрудники "Штайнбрука" вообще оказались необычайно словоохотливыми, что само по себе наводило на размышления. Оказалось, что старшего Янике видел почти каждый. Он то появлялся, то исчезал, причем куда именно он исчезает, никто толком сказать не мог. На конференцию он не явился из принципиальных соображений, считая (весьма справедливо, на мой взгляд) все это мероприятие шарлатанством и пустой тратой времени. Он вообще был очень резок в высказываниях и не испытывал пиетета по отношению к поиску магических артефактов, хотя сам именно этим и занимался. Свое мнение он не считал нужным скрывать и, разумеется, нажил себе немало врагов. Наверное именно поэтому о нем охотно злословили, но, к сожалению, ничего путного сказать не могли, а о виманах мы пока не решались расспрашивать. Таким образом, этот день закончился, едва успев начаться и вскоре мы разбрелись по своим однополым вагонам.
Ночь прошла спокойно, а вот утром нас ждал сюрприз. Не часто возникают в жизни ситуации, когда из двоих встретившихся один знает другого как облупленного, в то время как тот впервые его видит. Такое может, например, случиться в результате тяжелой амнезии, поразившей одного из участников встречи. А еще это порой случается при хождении "вниз". Впрочем, во время заброски еще и не такое бывает, уж поверьте мне. Как бы то ни было, нечто в этом роде и произошло за завтраком, потому что первый, кого мы там встретили, был штурмбаннфюрер Янике собственной персоной. Он, разумеется, не бросился на шею Юргену, однако довольно доброжелательно его поприветствовал. После этого произошло взаимное представление и я еще раз имел возможность рассмотреть покойника. Несмотря на то, что он был мертв уже десять веков, выглядел Шарканчи неплохо. Да что там, выглядел он просто-таки хорошо. Тогда, на средневековой киевщине, я видел его лицо всего лишь минуту-другую, но этого оказалось достаточно. Наверное, если заглянуть в глаза человеку за секунду до его смерти (между прочим – смерти от моей руки), то его лицо навсегда отложится где-то в глубинах твоей сетчатки. Поэтому я узнал его сразу и бесповоротно, но тщательно попытался этого не демонстрировать, вот только не знаю, получилось ли у меня. К счастью, он был всецело занят разговором с Юргеном, который я не понимал и, поначалу, не обратил на меня никакого внимания. Воистину, прадед Карстена выглядел молодцом. Темно-серый китель штурмбаннфюрера с эсэсовскими молниями в петлицах прекрасно сидел на будущем верховном жреце Хадура, а серая фуражка с высокой тульей хорошо подчеркивала его серые глаза. В общем, внешне Конрад Янике был всем хорош и, в отличие от своего правнука, его нордический облик не вызвал бы ни малейших претензий самого Альфреда Розенберга даже в период обострения желчной болезни.
Наконец, он соизволил обратить на меня свое внимание.
– Добро пожаловать в наши украинские палестины, господин Сидоренко – произнес он по-русские.
Я вежливо поблагодарил и ясно увидел как что-то, похожее на изумление, промелькнуло в глазах штурмбаннфюрера. Только тогда до меня дошло, что следовало удивиться его знанию русского языка. Но теперь было уже поздно и я глупо потерял один из своих козырей, вызвав обоснованное подозрение у этого весьма подозрительного типа.
– Верно ли, товарищ Сидоренко – спросил он, подчеркивая слово "товарищ" и давая понять, что это шутка, по крайней мере пока – Верно ли то, что вы были доцентом Ленинградского университета? Не на кафедре ли истории, случайно?
Я осторожно подтвердил этот "факт". На самом деле, доцентом этого университета был мой дед и вовсе не на кафедре истории, а на кафедре психологии, и не в довоенное время, а в 70-е годы, но я справедливо полагал, что разница не велика.
– В таком случае, вам несомненно должен быть знаком профессор Серебряков, с которым я имел честь встречаться в декабре 1940-го года.
А вот это с большой вероятностью была ловушка и положение представлялось мне безвыходным. Возможно Янике и не врет и он действительно пользовался гостеприимством некоего профессора Серебрякова за полгода до войны, когда Германия была союзником Советского Союза. Можно, разумеется, признаться в близком знакомстве с этим самым профессором, но это будет донельзя глупо, так как я даже не знаю его имени-отчества. Ну а если он врет и профессора с такой фамилией не существует в природе или, по крайней мере, в Ленинградском университете, то я сразу же спалюсь. Если же такой профессор на самом деле блистал на кафедре истории, то скажи я что никогда о нем не слышал и моя песенка спета. То есть спалюсь я в любом случае. Все эти безнадежные варианты моментально прокрутились даже не в моих мыслях, а где-то в подсознании, потому что на трезвые рассуждения просто не оставалось времени. И лишь когда в серых глазах, пристально уставившихся на меня уже начало появляться нечто похожее на торжество, я сообразил, какой из двух вариантов менее опасен.
