— Я, как ты и просила, сложил цену, — твердо, веско, будто озвучивая окончательное решение, ответил он. — Деньги мне не нужны, но знания лишними не будут. Магия мэдлэгч идет из того же источника, что и моя. Значит, я смогу использовать зелья и чары, но меня должен научить кто-то опытный. Даже если мне удастся снять с тебя ошейник, на роль наставницы ты не подходишь. Ты слишком молода, вряд ли умеешь взаимодействовать с дарами другой природы.
Я ошеломленно кивнула. Учителем для шамана я в самом деле не смогла бы стать. Мне для такого не хватало опыта.
— Поэтому я отведу тебя к твоим родным, а они научат меня каганатским целительским заклинаниям, — подытожил Триен.
Любопытная цена. Οн не попросил научить проклятиям, искусству создания злых кукол, боевым заклинаниям или зельям. Он назначил ценой знания, с помощью которых сможет помочь другим. Сама по себе просьба подкупала, но еще больше поражала искренность Триена, его настоящий интерес к такому волшебству.
— Уверена, моя семья с радостью заплатит эту цену.
Я не сомневалась в том, что бабушка возьмется обучать Триена, и образ, возникший перед внутренним взором, казался правильным. Просторная комната, множество живых растений в горшках, пестрый плед на коленях бабушки, шаман, записывающий мелодию лечебных заговоров, как это когда-то делала я.
— Мне бы хотелось научиться. Я слышал, каганатские маги способны лечить прикосновением.
— Касания вообще очень важны для мэдлэгч, — я с радостью подхватила эту тему. — С их помощью можно определить не только болезни. Опытные знающие способны после одного лишь прикосновения сказать, откуда человек родом, добро или зло у него на сердце, не виновен ли он в каких-нибудь преступлениях. Мэдлэгч не бывают судьями, самое верное название «обличители». Когда доказательств не хватает, судьи могут попросить знающих о помощи. Но не стоит думать, что за прикосновением ничего не стоит, а оно само длится пару мгновений. Это ритуал познания, долгий, многоуровневый, иногда болезненный для мэдлэгч, но оно того стоит, — с жаром заключила я. — Так невиновный не попадет на плаху.
— Какая интересная особенность магии, — удивился он. — Шаманам не нужно прикосновение, что бы получить такие вот сведения. Достаточно ритуала с использованием одежды или волоса человека.
— В этом особенность Εго благословения, — улыбнулась я, вновь отпив вино по примеру Триена. — Разная магия для разных народов.
— Ты упомянула школу. Кажется, в ней учат не только счету и грамоте, — он выжидающе вскинул бровь.
— Ты прав. Для мэдлэгч и знати в Тангайхоте, в столице, многие десятилетия существует школа. Там учат заклинания, рецепты зелий, обучают гаданию и тому, как на травы влияют звезды. Каганатский, аваинский, итсенский или торэйанский там тоже изучают.
Я говорила о школе увлеченно, рассказывала о занятиях, о подругах, с которыми не виделась четыре года. Триен внимательно слушал, задавал множество вопросов, и создавалось впечатление, эта тема его очень интересует.
Не знаю, как всплыло имя Интри, о котором я ничего пока не хотела рассказывать шаману, но слова были сказаны, и давнюю притупившуюся обиду на мужа и на отца, решившего мою судьбу, я не смогла скрыть. Тяжелый кубок холодил пальцы, вино, раньше легкое и чуть кисловатое, постепенно раскрыло вкус и букет. В нем ощущались терпкость и горечь, так созвучная той, что пропитывала мое сердце. По щекам побежали слезы, и я даже не сразу заметила, как смахиваю их, рассказывая участливому и необъяснимо уютному Триену о смерти мужа.
Только тогда я по-настоящему оплакала Интри. Только тогда действительно поняла, что уже не дочь своего отца и не жена своего мужа. В тот вечер впервые пришло понимание того, что я осталась без рода. К своей семье я больше не принадлежала полностью, ведь брачный обряд отсек подавляющую часть магических связей. Но и к роду Οрлов я уже не относилась. С ними меня не связывало рождение ребенка их крови, а со дня смерти Интри прошло слишком много времени, магическая связь с Орлами разрушилась.
Это озарение, не менее болезненное, чем клеймо Фейольда, окончательно меня сломило. Я плакала навзрыд, спрятав лицо в ладонях, уткнувшись в плечо Триену, обнимающему меня. Перед внутренним взором мелькали воспоминания, говорить было сложно, но еще трудней было остановиться. Непоследовательный рассказ перемежался всхлипываниями, в какой-то момент я поняла, что сбилась на родной каганатский, и, по всей видимости, это произошло уже давно. / Триен вряд ли понимал хоть слово. Но меня это не смущало, скорей, радовало. Пережитое заставляло говорить, выплескивалось слезами, и я, обхватив Триена обеими руками, рассказывала, не замолкая.
Постепенно тело налилось тяжестью, моя речь замедлилась, на смену болезненному возбуждению пришла благодатная сонливость. Я ощущала тепло обнимающих меня рук, ласку и участие, голос северянина звучал успокаивающе, убаюкивающе. Я вздрогнула, неожиданно превратилась, но и тогда Триен не выпустил меня, а подхватил, отнес на постель.
