Я с горечью понимала, что так будет не всегда, и знала, что первая, пробная разлука ждет меня в Зелпине. Неприлично неженатым спать в одной комнате, проводить много времени вместе, держаться за руки, обниматься. Неприлично и, конечно же, невозможно в присутствии родных Триена и посторонних. Поэтому я словно пыталась надышаться, насытиться свежим вкусным воздухом перед тем, как зайти в затхлую пещеру, в которой не приходится ждать ни дуновения ветерка, ни солнечного лучика.
За четыре дня пути до Зелпина я не успела надышаться.
Зелпин оказался большим городом, не меньше Наскоса, который я могла оценить только по размерам крепостной стены. При этом с первого взгляда становилось понятно, что это итсенский город, а не аваинский, которых я видела достаточно. В Аваине всегда создавалось ощущение тесноты, сдавленности, будто на дома и улицы людям жаль было тратить место.
Зелпин удивил простором, чувствовалось, что город, один из важнейших торговых узлов северного Итсена, процветал. Это в равной степени подчеркивали и широкие мощеные камнем улицы, и белые дома с темными деревянными балками, одинаковыми ставнями и немыслимым для Аваина украшением окон — цветочными горшками. На фасадах почти на каждом доме под окнами были металлические корзины, в которых росли анютины глазки, герань, а где-то даже розы.
— Тут так красиво, — любуясь городом, я вертела головой, подмечала разные флюгера, росписи на ставнях, какие-то надписи на деревянных балках.
— Жаль, у нас не так много времени, чтобы ты могла по-настоящему узнать Зелпин, — вздохнул Триен. — Но самые красивые места я тебе покажу.
— Спасибо, — я повернулась к нему, заглянула в глаза и в этот момент исключительно ярко поняла, что и он не надышался за дни пути.
Не будь мы верхом, я бы решилась и поцеловала его, а так лишь взяла за руку. Сердце пело, и вопреки пробной разлуке на душе было радостно. Ведь это ненадолго, всего на несколько дней.
Родители Триена жили на западной окраине города. Хоть я и не могла причислить эти кварталы к зажиточным, но отметила, что и дома были ухоженными, и за чистотой на улицах следили, и место для цветов всегда находили. Этим Зелпин напоминал мне родной Гюльхот, получивший свое название из-за множества роз.
Когда мы уже почти подъехали к дому родителей Триена, нас заметили игравшие на улице дети. Двое мальчишек с криком «Тунтье приехал!» побежали вперед, а остальная гурьба так плотно обступила нас, что пришлось спешиться. Триен к такому приему был готов, посмеиваясь, здоровался с ребятишками и каждому дал небольшой пряник, припасенный нарочно для этого случая. Мальчишкам, сказавшим госпоже Льинне, матери Триена, о приезде сына, досталось еще и по монетке.
Οтчий дом Триена был небольшим. Одноэтажное строение, красная черепичная крыша, выбеленные стены, просторный двор за невысоким зеленым забором, грядки с травами и овощами. Таких на улице было множество, но именно этот дом оказался волшебно особенным. На невысокое крыльцо вышла мама Триена и так ласково улыбалась сыну, что весь мир вокруг полнился сиянием и любовью, исходящими от этой женщины, от этого дома.
Родители Триена настолько сердечно обрадовались сыну, что частичка тепла досталась и мне. Теперь предвкушение встречи с моими родными стало еще светлей. Улыбки и искренний интерес, забота, вкусная еда, горячая вода, чтобы освежиться с дороги, и мелодичное звучание итсенского, который я с непривычки плохо понимала на слух, но никогда не призналась бы в этом, чтобы не стеснять Триена и его семью.
Триен был очень похож на свою маму. Тот же овал лица, чуть заостренный подбородок, такие же брови. От отца Триен унаследовал цвет волос, но не стать. Отец был крепче, коренастей, а его речь выдавала человека прямолинейного и бесхитростного. Их дом не отличался богатством. Откуда бы у простого кожевника взяться дорогим вещам? Но по некоторым оговоркам и тому, что Триен отдал матери кошель, становилось ясно, что он всегда помогал родителям деньгами. Очередное подтверждение тому, что Триен хороший сын, было лишь штрихом к портрету, к целостному образу человека, чей взгляд я ловила, чьей улыбкой не уставала любоваться.
Как же странно было познакомиться с его братом! Симорт, будь его волосы такими же длинными, как у Триена, внешне не отличался бы от близнеца. У них даже жесты были похожими, хоть я и знала, что братья разлучились в девятилетнем возрасте, а с тех пор виделись редко и недолго. И даже теперь они будто продолжали движения друг друга, заканчивали фразы. А как они одинаково окликали мать!
Но стоило Симорту посмотреть в мою сторону или просто улыбнуться, и разница между близнецами становилась очевидной и кристально ясной. И дело было вовсе не в том, что для Симорта я была чужой и мало значила. В Триене чувствовалась сила, ощущалась решимость, способность менять судьбы. Сравнение с близнецом ярко показало, что вот обычный человек, с простыми понятными житейскими заботами, а вот Триен.
