— Это закрытая информация, но на тот момент несколько девочек… — Он поднимает руку и, будто в попытке успокоить, проводил ею по моим волосам. — Две подряд… выбыли. И твоя авария сразу за ними.
Я вздрагиваю и отвожу глаза, подавляя желание увернуться от его ладони как символа примирения. Не могу это принять.
— Оставались вы с Ив.
— И почему ты назначил не меня? — Пытаюсь контролировать голос, но он все равно подводит и получается резко.
— Это было спустя шесть месяцев после операции, тебя можно было назначить. Но я солгал. Про медицинские показатели.
— Почему?
Он пожимает плечами и некоторое время мрачно смотрит вдаль, пока я мучаюсь предположениями.
— Когда я взял тебя в команду, тебе было всего шестнадцать. Ни до, ни после я не брал в команду детей. Это слишком большая ответственность и совершенно другие ощущения. Думал, что к такой жизни проще приспособиться, если перед этим был чистый лист. В итоге мы с наставниками не могли смотреть друг другу в глаза из-за ощущения, что издеваемся над ребенком. И это странным образом не прошло.
— Чувство вины? — бормочу задумчиво. — Это на тебя не похоже.
— Я с тобой согласен. Не характерно. Но когда Арчи назвал меня педофилом — проняло.
— Арчи назвал тебя педофилом? — не сдержавшись, начинаю хохотать.
— Так точно, — шутливо кланяется Гастон.
— Мне же было восемнадцать…
— А вела ты себя как четырнадцатилетняя дурочка. Из штаба сбежала, коленки разбила и не переставая хлюпала носом, пока я заклеивал их пластырем. Кот из Шрэка удавился бы от зависти, едва взглянув на тебя тем вечером.
— После этого ты накачал мне скулы филерами, скрыв эффект оленьих глазок?
— У меня не было выбора. Есть абсолютно ванильные девочки, которым идет трогательно-невинный вид, но тебе — точно нет, и я лишил тебя дурной привычки воздействовать на окружающих неподобающим образом.
— Я и была овцой на заклание! — возмущаюсь я.
— Никогда не была, — ничуть не смущается Гастон. — К тебе никто и никогда не был жесток. Ив еще может предъявить мне подобную претензию. Ты — нет.
— Серьезно? Ты хоть представляешь, как мне было дико узнать, что всю свою жизнь я должна буду спать с людьми, которые нарушили закон? Меня никто даже не пытался подготовить к подобному. Я только вышла из класса, где учила французский, как вдруг узнаю, что на меня примеряют роль не дрезденской статуэтки, а Маты Хари! Естественно я надеялась, что ты меня хоть как-то успокоишь. Естественно, смотрела, как затравленный зверек и ждала объяснений. Я же тебе доверяла…
Откровение повисает в воздухе и прерывает удивительно мирный диалог. Я даже не подозревала, что однажды мы с Гастоном усядемся в одно кресло на двоих и обсудим, как все было. Не это ли означает, что мы отпускаем прошлое? Несколько секунд назад я бы сказала, что да, но фраза-признание все испортила, и теперь мы просто сверлим друг друга взглядами, понимая, что это странно: мне не следовало верить Гастону даже в прошлом, ему не следовало чувствовать себя передо мной виноватым. Выход из берегов профессионализма поставил каждого из нас под удар. Свой я уже получила, а как насчет Гастона?
Не уверена, что именно он делает первое движение, но внезапно наши губы встречаются и, в отличия от прошлого раза, этим не ограничивается. Тягучий, сладкий поцелуй, не ускоряющийся, без языка или намеков на продолжение. Последнее обстоятельство вызывает двойственные чувства: облегчение, смешанное с разочарованием. Жадное до ласк тело, конечно, жаждет всего — как и всегда, но умом я понимаю, что не готова. Один раз мы уже сгорели во вспышке, и даже пепла взаимопонимания не осталось. Я не хочу того же смятения и исступления. Есть причины, по которым люди сначала разбираются, что к чему, а потом оказываются в постели. По крайней мере, если не планируют разойтись после секса в разные стороны. Мы точно не сможем.
Я отрываюсь сама, с трудом, едва обнаружив, что дыхание сбилось, и вытаскиваю из пальцев Гастона стакан с виски.
Огонь разносится по внутренностям, заставляя на время зажмуриться и закрыть рот рукой. Но оказывается, все усилия тщетны:
— Останься сегодня со мной, — говорит куратор, отбирая у меня опустевший стакан и убирая его подальше. — После всей этой истории мне тошно, а когда я тебя целую — забывается. И мы оба знаем, что задание закончится именно этим. Я бы предпочел расставить все по местам сегодня.
