Мы с Нарывом и Ваней Белоусом как раз готовили собак, чтобы те могли пойти в пограничный поиск вместе с парнями.
Я обернулся, глянул на подходившего к ограждению питомника лейтенанта.
— Селихов!
Потом я глянул на ребят. Контуженый Нарыв уже держался на ногах, но работать с разыскной собакой самостоятельно браться не хотел. Потому эту ответственность пришлось бы взять на себя Ване.
Да и сколько Шамабад может выпустить сейчас групп? Одну-две. Не более. Без помощи из отряда расхлебать всю кашу, что тут заварили душманы, мы не сможем.
— Сашка! — Поднялся от Альфы Ваня Белоус, — мы тут сами! Не переживай!
Я направился к лейтенанту.
— Младший сержант Селихов по вашему указанию прибыл, — сказал я, когда вышел из калитки питомника.
Пуганьков странно покряхтел, прочищая горло. Потом опустил глаза.
— Товарищ Селихов, вас товарищ старший лейтенант вызывает.
— Есть. — ответил я, потом добавил: — как он там?
— Пришел в себя, — помрачнел Пуганьков, — Держится. Но кровь остановить не получается. Рана вечно открывается.
— Разрешите идти? — Спросил я.
Пуганьков поджал губы. Засопел.
— Постойте, младший сержант, — нерешительно сказал он, — пожалуйста.
Я приподнял бровь.
Пуганьков, казалось, набирался храбрости для чего-то. Когда решился, заглянул мне в глаза.
— Я хотел объявить вам благодарность, товарищ Селихов, — слишком официально и оттого как-то нелепо, проговорил Пуганьков.
— За что это, товарищ лейтенант?
Пуганьков нахмурился. Лицо его сделалось вдруг каким-то… взрослым, что ли. Больно похожий еще на пацана лейтенант, казалось, вмиг повзрослел. Пусть, стоило ему снова изменить выражение, как вся эта взрослость тут же улетучится невесть куда, но сейчас, в этот самый момент, он все же стал немного больше походить на настоящего офицера, которому место на Афганской границе.
— Разрешите быть с вами откровенным, — начал вдруг Пуганьков, словно бы обращаясь не к солдату, а к старшему по званию офицеру.
Это меня, честно сказать, удивило. Однако я не выдал своего удивления. Понимал, что Пуганьков разнервничался.
— Что вы хотели, товарищ лейтенант? Говорите. Не стесняйтесь.
— Сложно это, когда вот так… — начал он неловко, — вчера в учебке, а сегодня уже в бой… В общем…
— Сложно, — согласился я, когда Пуганьков замолчал, явно подбирая слова.
— Испугался я, если честно. Испугался до смерти, Александр. Правы вы были тогда, когда меня в трусости обвинил. В том, что я хочу оставить заставу.
— Сейчас уже нет особого смысла это вспоминать, товарищ лейтенант.
— Есть, очень даже есть, — поторопился ответить мне Пуганьков, — потому что вы мне, товарищ Селихов, открыли глаза. Я ж как-то все это неосознанно… Будто бы в глубине души боялся. Будто бы… Ну… Как когда ты знаешь, что долг тебе нужно выполнять, но боишься. И потому, кажется тебе, что все, что ты делаешь, это чтобы долг свой исполнить. А на поверку оказывается, что вовсе это и не так… Что ты просто за свою шкуру трясешься. Себя обманываешь.
Пуганьков вздохнул. Добавил:
— Так и у меня было. Но вы мне показали, что можно и по-другому.
Я молчал, только едва заметно улыбался Пуганькову. Лейтенант же, проговаривая свои слова, мимолетом ловил мой взгляд, а все остальное время будто бы пытался его избежать. Будто бы стеснялся на меня смотреть.
— Показали, что я могу этот свой страх переломить через колено.
— Это нужное умение. Для любого солдата нужное.
— Знаю, — снова вздохнул он, — но одно дело знать, а другое — это своею душой почувствовать. И тогда, у дувала, вы, товарищ Селихов, мне это помогли сделать. Я теперь понял, что означает это пресловутая «призирать страх», о котором в учебниках пишут. Мне кажется…
Он осекся и будто бы даже зарделся.
Я видел, как хотелось Пуганькову мне выразить свои мысли, и как он этого сам же смущался. Тяжело ему было признавать свою несостоятельность, которую он, может быть, и понимал, но только в глубине своей души. Но принятие — первый шаг к исправлению. И его Пуганьков уже сделал.
— Кажется, я только сегодня, — решился наконец Пуганьков, — только в бою по-настоящему понял, что такое быть офицером. Что это такое, когда от тебя жизни других зависят. Твоя — от них.
Лицо Пуганькова посерьезнело.
— И только когда вы все вместе, в едином кулаке собраны, работаете, как единый слаженный организм… только тогда можете свой долг выполнять как полагается… — Он хмыкнул, добавил: — только тут, на передовой такое увидеть можно. В штабе, где каждый на себя одеяло тянет, этого не понимают. Я тоже не понимал.
Как только Пуганьков закончил эти свои слова, взгляд его изменился. Из растерянного, из смущенного, превратился он в совсем другой.
Если раньше Пуганьков держался так, будто был не на своем месте, то теперь в глазах его словно бы зажглась надежда в том, что он все же выбрал правильную стезю. Он сам себе поверил, что, приложив усилия… очень много усилий, он все же способен не только сделать карьеру в армии, но и принести настоящую пользу и людям, что его окружают, и Родине.
Самому ему теперь казалось, что он нашел себя.
