Он встал на колени и прижался лбом к полу. От пола пахнет пылью. Сделал кувырок вперед, встал в стойку и уперся ногами в стену.
Он рассказывает.
Рассказывает все, что помнит. Он слушает свой голос.
Она все время читала про Вселенную. Два года она мечтала, чтобы ей на день рождения подарили телескоп. И наконец мать накопила денег и на тринадцатилетие купила ей старый телескоп. По вечерам перед сном я говорил себе: «Пусть у Сары будет телескоп». Мы были друзьями, и потому я хотел, чтобы у нее был телескоп и чтобы мы могли смотреть в него. Я вовсе не был влюблен в Сару, просто хотел, чтобы у нее был телескоп и чтобы мы могли видеть Вселенную. Мне хотелось, чтобы она получила все, о чем мечтает, а еще я хотел, чтобы она не жила вместе с этой скотиной Себастианом, у которого такие странные глаза.
Черная дыра — это самое странное явление в космосе.
Она хорошо рассказывает.
— Ведь ты знаешь, что такое сверхновая?
Она строго посмотрела на меня, и я ответил:
— Это взрыв звезды.
— Взрыв звезды?
— Да, или…
Я стал думать изо всех сил. Боялся ошибиться. Ведь тогда все пропало бы.
— Новая — это… когда звезда начинает светиться в тысячу раз сильнее прежнего. Но это продолжается недолго. На самом деле это означает, что она умирает.
Сара молчит, значит, я не ошибся.
— А сверхновая — это… это… двойная система.
— Бинарная.
— Ммм… или две звезды. Одна из них больше другой, поэтому она быстрее становится красным гигантом. Потом большая звезда начинает отдавать часть себя маленькой, и тогда маленькая становится большой, а большая маленькой. Маленькая становится красным гигантом и начинает уменьшаться, отдавая себя той, что сначала была больше нее. Под конец выделяется так много углерода и водорода, что они обе взрываются с огромной силой и светят в четыреста миллионов раз сильнее, чем Солнце.
Я продолжал:
— Сверхновая другого вида просто умирает. Сначала…
— Ну хватит!
Она успела выпить пакет сока. Мы поднялись с поребрика и опять пошли вниз по Мар-кусгатен. Сара без умолку болтала:
— Представь себе звезду такую большую, что она не может взорваться, как сверхновая. Знаешь, когда она теряет силу, то постепенно уменьшается, съеживается, становится все меньше и меньше, плотнее и плотнее. И тогда она начинает вращаться все быстрее и быстрее, так ведь? И однажды она достигает скорости света, и тогда от нее уже не исходит свет, потому что быстрее света нет ничего в мироздании.
— А что с ней происходит потом, Сара?
— Я рассказывала тебе об этом уже сто раз.
— Ну расскажи еще, ладно?
Всегда одно и то же, я всегда должен уговаривать ее.
— Звезда создает вокруг себя запретную зону, понимаешь? Ничто, абсолютно ничто не может покинуть это пространство. Это просто нереально.
Я смотрел на ее темные глаза.
— Звезда образовала черную дыру.
Мы постояли на месте.
— Но мы не можем видеть черные дыры. Мы только замечаем, что они существуют.
— Замечаем?
— Да, потому что они
— А что там происходит?
— Этого никто не знает. Потому что внутри дыры законы природы не действуют.
Мы вернулись во двор дома, где жили. На лестнице она остановилась, вытянула шею, опустив худенькие плечи, и сказала, словно утешая меня:
— Но знаешь, Симон, кое-кто думает, что вещи, исчезающие в черной дыре, могут вынырнуть в белую дыру где-нибудь в другом месте галактики. Разве это не удивительно?
Я кивнул и улыбнулся, мне захотелось прижать ее к себе, хотя мы были только друзьями. Тут мать позвала ее резким голосом из подвального этажа, и Сара помчалась вниз и ни разу не оглянулась.
Вечером я думал о вещах, которые плавают в черной дыре, и о том, как они выныривают в белую дыру где-то во Вселенной.
— О чем, по-твоему, Сара думает вечером?
— Наверное, о Вселенной.
— А может, о Себастиане.
— С какой стати ей думать об этом прохвосте?
— Может, она думает о нем, потому что он сел к ней на кровать.
— У него своя комната. Он спит там вместе с ее матерью.
— Может, ему одиноко. Может, ее мать работает вечером.
— Сара не станет думать о нем, даже если он сядет к ней на кровать.
— Но если он начнет приставать к ней, то ей придется думать о нем.
— Почему этот мешок с дерьмом будет приставать к ней?
— Потому что у нее такая красивая кожа. На коленях и на животе.
— Сам ты тоже мешок с дерьмом.
— Я просто говорю: «может быть».
— Может быть.
— Может быть.
Он отталкивается от стены и лежит неподвижно.
Он пытается не думать. Он не хочет больше рассказывать. В этом нет никакого толку.
Cape.
Вчера и сегодня я долго думал. Мысли мои были унылые. Я думал, что, возможно, никогда не найду того, кого ищу; никогда не выберусь отсюда и не увижу тебя, маму и Одер.
Мысли у меня были печальные, но, к счастью, я не вспоминал о полицейском, о том, что произошло тогда в Одере, и о том, что случилось с тобой, когда мы от него убегали.
