Он огляделся. Его поведение восхищало шумную толпу, и в тишине зрители смотрели на бесстрашного Застроцци, стоявшего перед ними, словно на полубога.
— Значит, меня призвали, чтобы я открыл то, что вызывает у меня мучительные воспоминания? Ах! Как это больно! Но все равно — вы узнаете имя того, кто пал от моей руки: узнаете того, чья память и доныне мне омерзительна невыразимо. Мне все равно, кто узнает о моих деяниях, ибо я убежден и до конца вечности буду убежден, что поступки мои честны. Узнайте же, что мою мать звали Оливия, и это была женщина, которая, по моему твердому убеждению, была средоточием всех добродетелей, всех самых прекрасных и превосходных качеств.
Отец того, кто благодаря моему коварству покончил с собой шесть дней назад в особняке графини ди Лаурентини, воспользовался ее минутной слабостью и обесчестил ту, что родила меня. Он дал священную клятву жениться на ней — и нарушил ее.
Вскоре моя мать родила меня — соблазнитель женился на другой. Когда нуждающаяся Оливия просила милостыню, чтобы не умереть с голоду, ее гордый соблазнитель вышвырнул ее из своего дома и глумливо велел ей идти заниматься своим ремеслом. «Преступление, которое я совершила с тобой, клятвопреступник, — воскликнула моя мать, уходя от его дверей, — будет моим последним проступком!» Клянусь небом, она вела себя благородно. Жертва обмана, она рано сошла в могилу, и, прежде чем ей исполнилось тридцать лет, ее беспорочная душа улетела в небеса, навстречу вечному блаженству. Хотя мне было всего четырнадцать лет, когда она умерла, я никогда не забуду ее последних слов. «Сын мой, — сказала она, — мой Пьетрино, отомсти за мои несчастья, отомсти этому лживому Верецци и до конца жизни преследуй его потомство!»
Видит небо, я думал, что отомстил ему. Мне еще не исполнилось двадцати четырех лет, когда этот лживый мерзавец, пусть и защищенный стеной своего высокого положения, пусть и забывший об оскорблении, покарать за которое не терпелось моей руке, пал под моим кинжалом. Но я уничтожил лишь его тело, — добавил Застроцци с ужасным видом неудовлетворенной мести. — Время научило меня, и теперь душа его сына обречена на адские муки до скончания времен, ибо он покончил с собой, но именно мои козни, пусть незримые, привели к его гибели!
Матильда ди Лаурентини! Ха! Почему ты дрожишь? Когда ты пронзала кинжалом ту, что ныне мертвой лежит пред тобой в гробу, ты ведь не думала о неминуемом роке? Ты наслаждалась счастьем с тем, кого обожала, ты даже вышла за него замуж и более месяца испытывала невыразимое счастье, и все же не желаешь за это платить? Видит небо, я не таков! — он разразился хохотом. — Ах, бедная, глупая Матильда, неужели ты думаешь, что только из чувства дружбы я подсказал тебе, как завоевать сердце Верецци? Нет, это месть заставила меня горячо участвовать в твоих планах; месть заставила меня привести ту, чье безжизненное тело лежит здесь, в твой дом, предвидя, как это повлияет на пламенные страсти твоего мужа.
Я был откровенен с вами, — сказал он, — так что выноси свой приговор, судья. Я знаю мою судьбу и вместо ужаса испытываю радость от приближения смерти, ибо я закончил все, что должен был свершить на земле.
Застроцци закончил и бесстрашно устремил свой выразительный взгляд на главу трибунала.
Пораженный твердостью Застроцци и потрясенный преступлениями, в которых он столь откровенно признался, глава трибунала в ужасе отвернулся.
Застроцци стоял неподвижно и бесстрашно ждал решения своей судьбы.
Глава трибунала что-то шепнул человеку в черном. Вошли четверо стражников и установили дыбу.
Даже корчась в неописуемых мучениях почти невыносимой пытки, он сохранял твердость, и на его одухотворенном лице сияла улыбка глубочайшего презрения, и с диким хохотом ликующей мести он скончался.
