Время шло быстро, и с каждым днем Вольфштайн все больше склонялся к мысли лишить своих соратников их имущества. Вскоре все еще высокий духом и благородством Вольфштайн стал закоренелым бандитом. Его великодушие и отвага даже среди самых грозных опасностей, бесстрашие и стойкость, с которыми он смотрел в лицо смерти, заставили разбойников полюбить его: при нем все они заявляли, что их невольно влечет к делам ужасным и опасным, на которые даже самые смелые из них в противном случае не решились бы. Он участвовал во всех самых дерзких вылазках, это он составлял планы, требовавшие глубины суждений и точности исполнения. Часто, когда посреди ночи вся банда скрывалась под сенью скал, мрачно нависавших над ними, порой среди тех ужасных бурь, которыми изобилуют Альпы, бандиты выказывали некоторый благоговейный страх и тревогу, но Вольфштайн был невозмутим в любых обстоятельствах. Как-то раз главарь сообщил бандитам, что он получил записку от своего соглядатая, что некий итальянский граф, безумно богатый, возвращается на родину из Парижа и в поздний час на следующий день будет проезжать через горы неподалеку от них.
— С ним всего несколько слуг, — добавил он, — и этой дорогой они не поедут. Форейтор наш человек, а лошади слишком устанут, когда они доберутся до нужного места. Ну, вы поняли.
Наступил вечер.
— Я, — сказал Вольфштайн, — пойду пройдусь, но я вернусь до того, как наша богатенькая жертва подъедет. — С этими словами он вышел из пещеры и пошел бродить по горам.
Стояла осень. Лучи садящегося солнца золотили вершины гор и редкие дубы, порой качавшие обожженными молнией головами на видных издали грудах камней. Желтая осенняя листва горела в закатных лучах, и темные сосновые рощи, до половины покрывавшие склоны гор, добавляли темноты сгущающимся теням вечера, которые быстро заполняли все вокруг.
В этот темный молчаливый час Вольфштайн, не замечая окружающего — того окружающего, каковое наделило бы иную душу благоговением или вознесло до молитвенного экстаза, — бродил один, погруженный в думы, и темные образы посмертного бытия овладевали его душой. Он вздрогнул, вспоминая прошлое, да и настоящее не обещало утолить жажду его разума к свободе и независимости. И совесть, пробудившаяся совесть, корила его за жизнь, которую он избрал, и своим молчаливым шепотом сводила его с ума. Подавленный такими мыслями, Вольфштайн шел и шел, забыв, что должен был вернуться до приезда намеченной ими жертвы, — на самом деле он вообще забыл об окружающем и погрузился в себя. Он шел, скрестив руки на груди и потупив очи долу. Наконец он сел на мшистый берег и под влиянием минутного порыва нацарапал следующие строки. Их корявость можно оправдать тем смятением, которое владело им, пока он их записывал, он думал о прошлом, доверяя бумаге свои стихи:
