Осенью 1820 года Шелли с женой и малюткой сыном возвратился в Пизу. С ними более не было мисс Клэрмонт, взявшей себе место гувернантки во Флоренции. Но Шелли переписывался с ней и принимал живейшее участие во всем, что ее касалось. Вокруг него собрались в Пизе друзья и знакомые: его двоюродный брат и старый школьный товарищ Томас Медвин, теперь драгунский капитан, недавно вернувшийся из Индии; ирландский граф Таафе, считавший себя лауреатом города и ученым критиком итальянской литературы; знаменитый импровизатор Сгриччи и князь Маврокордато, сын бывшего господаря Валахии, ставший впоследствии выдающимся деятелем Греческой революции. Через бывшего профессора физики в Пизанском университете Франческо Паккиани Шелли познакомился с Эмилией, дочерью графа Вивиани, которая провела два года в заключении, в монастыре святой Анны. Мэри и Шелли — оба очень заинтересовались этой красивой итальянской девушкой. Ее молодость, ее очарование, ее печали пробудили в Шелли всю идеализирующую силу его воображения. Она представлялась ему олицетворением всего, что есть лучезарного и божественного — к чему можно стремиться, но чего достичь невозможно, — совершенством красоты, истины и любви. Для него как для человека это была живая, земная, обаятельная женщина и предмет нежной заботливости. Для него как для поэта она возвышалась до воплощения идеала. С этим чувством к Эмилии он написал свой «Эпипсихидион». «Это, — говорит он, обращаясь к мистрис Джисборн, — мистерия; что же касается действительной плоти и крови, вы знаете, я с этим ничего не имею общего... Я желал бы, чтобы Олльер не распространял этой вещи, кроме как среди разумеющих (???????); но даже и они, кажется, склонны приобщить меня к кругу горничных и их ухаживателей». Как это часто бывало раньше, Шелли в свое время вышел из этого идеализирующего настроения. «“Эпипсихидион”, — писал он потом, — я видеть не могу; особа, которая там воспевалась, была облаком, а не Юноной; и бедный Иксион спрыгивает с центавра, бывшего порождением его собственных объятий». Тот же восторженный пыл, нашедший себе поэтическое выражение в «Эпипсихидионе», придал возвышенность тона критическому очерку Шелли «Защита поэзии», написанному в феврале и марте 1821 года в ответ на «Четыре возраста поэзии Пикока». Быть может, это самое замечательное из произведений Шелли в прозе, и статья является как бы непреднамеренным описанием приемов его собственного творчества.
Лето 1821 года, как и предыдущее лето, было проведено на водах Сан-Джулиано. В Пизе Шелли подружился с молодым драгунским лейтенантом Эдуардом Уильямсом, который вместе со своей женой стремился в Италию, отчасти благодаря обещанию Медвина познакомить их с Шелли. Уильямсы наняли прелестную виллу в четырех милях от дома Шелли, на купаньях; и между ними было легкое и приятное сообщение на лодке по каналу, снабжаемому водой из Серкио. Эдуард Уильямс был прямой, простой, сердечный человеку, живо интересовавшийся литературой; Джейн обладала нежной вкрадчивой грацией и услаждала слух Шелли мелодиями своей гитары. Дни проходили счастливо и промелькнули бы без всякого достопамятного происшествия, если бы не одно событие, не связанное непосредственно с обитателями вод. В феврале 1821 года умер Китс в Риме; но известие об этом достигло Шелли не раньше апреля. Он был знаком с Китсом и никогда не питал глубокого личного чувства к нему. Но тем не менее Шелли чтил гений молодого поэта и, узнав о его болезни, в 1820 году летом пригласил его к себе в Пизу. Глубоко потрясенный — более благодаря своему воображению, чем личным чувствам, — рассказом о смерти Китса, Шелли почтил его память элегией «Адонаис», которой должно быть отведено в литературе место наряду с «Плачем Мосха о Бионе и Плачем Мильтона о Лисидасе». Дойдя до конца, поэма переходит в страстный гимн, но гимн не смерти, а бессмертной жизни.
Удовольствие поездки к Байрону в Равенну в августе было более чем омрачено внезапным открытием, которое сделал Байрон, об отвратительном обвинении, возведенном на Шелли и касавшемся его семейной жизни.
