В цивилизованном обществе верзиле уже не позволяют притеснять дохляка-математика или поэта, напротив, им стараются (хотя бы в идеале) выделить безопасный уголок, где они могли бы творить свои теоремы или поэмы – абсолютно бесполезные, но, в сущности, только и оправдывающие существование человечества. Любое сколько-нибудь развитое общество имеет зоны относительной свободы, обитатели которых избавлены от борьбы за существование – благодаря государству или меценатам, – зоны, где могут творить ученые и артисты. Но в международном мире до сих пор царит борьба за существование по параметрам самым первобытным…
Этому пора положить конец. И в качестве первого шага предоставить международный грант нашему народу за его высокую духовность, дабы он, освободившись от примитивной конкуренции, мог по-прежнему поставлять миру некоммерческие плоды своей культуры.
Если же мир откажет, придется искать способы подтолкнуть его в неподатливую спину.
Нет, резко возражал Тарум, культура – продукт дела, продукт реальной жизни, а не ее имитации. Люди будут творить гениальные гимны богам, только если верят в богов, и культура, незримым облаком окутывающая свадьбы, похороны, труд и охоту, никогда не будет истинной культурой, если люди не станут относиться к этим занятиям с предельной серьезностью. Занимаясь парниковой музейной имитацией, они будут создавать разве что те подделки для туристов, которые уже почти вытеснили подлинное искусство наших предков. Выход не здесь: состязательность по примитивнейшему промышленно-торговому параметру пожирает разнообразие мира из-за того, что пять процентов мирового населения установили у себя индивидуалистический, чудовищно расточительный образ жизни и обеспечили его такой высокой производительностью, что ввергли остальное человечество в необходимость или принять их вызов и уподобиться им, разрушая все природные и национальные структуры, или сходить с исторической арены. Остановить эту разрушительную гонку можно лишь одним способом – уничтожив лидера.
Ну а средоточие, империя зла – это, вне сомнения, Соединенные Штаты Америки. Конечно, и какая-нибудь Южная Корея задает несносный темп, но она, по крайней мере, несет в мир лишь один разрушительный соблазн, а Соединенные Штаты – сразу два: культ производства и независимость индивида, то есть атомизацию всех мыслимых структур. Карфаген должен быть разрушен! Мы должны поддерживать в Америке все разрушительные тенденции, помогать экстремистским группам, заваливать молодежь дармовыми наркотиками, восхвалять гедонизм как соврменную утонченность и осмеивать жертвенность как архаическую отсталость, все народы, желающие сохранить свою структуру, должны объединиться в священной войне против…
Получалось, полубредил я, что для сохранения национальной структуры только одного лишь острова необходимо взорвать весь мир. А почему бы и нет? Если дорожить только структурой своего народа – и только в угодном тебе виде – и быть совершенно безразличным к структуре мирового целого, тогда во имя народа будет дозволено все. А вот как быть тому, кто дорожит общечеловеческим целым, но беспокоится при этом и за судьбу собственного народа? Причем не только за население, но и за его структуру? Вряд ли это такой уж непростительный грех – больше тревожиться о судьбе своего, а не чужого народа: грех не в любви, а в размере тех жертв, на которые ты готов ради нее пойти. Причем жертв обычно напрасных, ибо приносятся они чаще всего в борьбе за невозможное. Когда смотришь с высоты на бесконечные снега с редкими пятнами игрушечных городков, когда видишь вокруг измученно спящих людей и невольно поглядываешь, не слишком ли встряхнулись крылья, когда самолет проваливается в невидимую яму, – тогда особенно остро чувствуешь, как мало мы можем. Мир трагичен – противоречив, непредсказуем и бесцелен: приближаясь к самой желанной цели, неизбежно удаляешься от других, не менее желанных, любая достигнутая мечта тонет в лавине непредсказуемых последствий, не существует никакой высшей инстанции, которая могла бы одобрить или осудить наши решения, нет и никаких «естественных» процессов, к которым нам оставалось бы только примкнуть. В человеческом мире искусственно все, мы обречены каждую минуту сами принимать решения и нести за них ответственность, так и не зная, правильно мы поступили или неправильно.
Национальные проблемы – не исключение: никто вместо нас не решит, за что стоит держаться, а что уже бесповоротно обречено. Никто, кроме нас, этого не решит, но и мы ответа знать не можем. Надо рисковать, помня при этом, что от тебя почти ничего не зависит.
