Уф… Вновь, свершив намаз, отвожу душу в «Частной жизни» – новая рубрика в «Акдалинских новостях», из новостей, так сказать, новости. Интеллигентное письмо анонима о пороках института семьи. Вступив в связь с девушкой, аноним из-за косности окружения должен был жениться и в результате не имеет от жизни никакого полового удовлетворения: жена вся в заботах о ребенке, он – о заработке, а самое непоправимое еще впереди: пик мужской сексуальности приходится на двадцать девять лет, а женской на сорок.
Да, если считать, что на свете нет ничего важнее сексуальности, жизнь окажется исключительно неудачно сконструированной – вся. Начиная с семьи: додуматься же – заниматься любовью (любовь нынче считается таким делом, которым можно «заниматься») там, где все напоминает о заботах, обязанностях, где даже и пофорсить невозможно, потому что тебя все равно знают насквозь… На любой вечеринке присутствует больше эротического электричества.
В Южной Корее, рассказывал мне приятель, человек без семьи до сих пор считается чем-то вроде мусора, в Спарте холостяки обязаны были голыми обходить зимой городской рынок, юноша отказывался встать перед знаменитыми полководцем: у тебя нет сына, который когда-нибудь встанет передо мной. Пока люди понимали жизнь как труд, долг, она и была жизнь как жизнь: устал – отдохнул, поплакал – посмеялся, а как иначе? Когда не брак как некое общее дело, а сама любовь присоединилась к высшим ценностям, женщину завоевывали какими-то социальными доблестями: храбростью, где доблестью считалась храбрость, богатством, где чтили богатство, умом, где был в почете ум, – любовь пробуждала в мужчинах высшие стремления (хотя часто и мешала их осуществить, как справедливо отмечал Оскар Уайльд). Но когда человек решил, что не он должен служить миру, а мир должен служить ему (все для блага человека), тогда всякое деяние, дарение сделалось для него обузой – и любовь стала ему не по карману: столько мороки, риска, ответственности за покоряемый «предмет» – вырежем-ка из любви одну приятную сторону, центр внимания перемещается к сексу (одновременно утрачивается мощнейший созидательный стимул). Но и секс – это труд, зависимость: нужно хоть на полчаса ублажить и партнера… Нет, спокойнее всего мастурбация – совсем никому ничего не давать, совсем ни от кого не зависеть.
Если уж впадать в катастрофизм, мастурбационные тенденции гуманистической культуры можно усмотреть всюду – все пытается служить самому себе, даже искусство ведет себя подобно прочим ведомствам: цель искусства – само искусство, цель человека – счастье, то есть он сам. Но ведь все удовольствия – лишь побочные ощущения каких-то более важных функций: вкус еды – пустяк в сравнении с голодной смертью. Когда мы возвели в венец мироздания самоудовлетворение, когда мы вообразили, что созданы для счастья, как птица для полета, мы немедленно оказались в аду. Жизнь никогда не будет легкой и беззаботной, она всегда будет требовать труда и предусмотрительности, ибо все, к чему мы стремимся, идет против ее естественного течения: перестанешь мыться – зарастешь грязью, перестанешь ремонтировать дом – будешь жить в руинах, разве это не ад?
А разве не обидно, что почти все сигналы нашего тела – это сигналы боли? Там трет, там жмет, там жжет… Это удовольствия нужно организовывать специально, а боль сама подстерегает под каждым кустом. И потому те из нас, кто посмелее или полегкомысленнее, идут единственной легкой дорогой к счастью – вмазываются героином. А кто поосторожнее, те так и тянут свой постылый воз, проклиная судьбу.
Когда нас наконец допустили в самолет, мы уже не были избалованными детьми – нам напомнили, что такое жизнь: в Актюбинск так в Актюбинск, все-таки движемся, могло быть и намного хуже. В Актюбинске безжалостный вьюжный рассвет, аэродромные служители заправляют нас, отворачиваясь от ветра: жизнь не позволяет им спрятаться в тепло – за каждой слабостью последует расплата.
Почти весь самолет спит под хриплое дребезжание фюзеляжа, и я тоже между сном и явью пытаюсь нагрезить националистическую утопию, как всегда, плавно переходящую в антиутопию.
В некотором царстве, на некотором острове народ в течение веков кормился дарами моря: береговое население било рыбу острогой, а лесные жители в обмен на рыбу поставляли ему остроги и копья – хрупкие, но других не было. Жили бедно, однако собираемой дани местной аристократии доставало, чтобы вести барский образ жизни, получать европейское образование и даже блистать в европейских салонах. Окультуренная поэзия островитян, проникнутая национальными мотивами, высоко ценилась в Европе, а один поэт даже получил Нобелевскую премию, породив многочисленных подражателей. Мифы островитян вошли в сокровищницу мировой культуры, а их религия сделалась предметом многолетней моды среди западных интеллектуалов, попутно оказав серьезное влияние на ряд крупных философов. Резные статуэтки лесных жителей высоко ценились коллекционерами, а один знаменитый скульптор прямо называл себя продолжателем их традиций.
