меня. Боги могут быть где им угодно. Немного труднее было в случае Лестера Пападопулоса,
экстраординарного придурковатого подростка, но я смог преодолеть этот путь без проблем.
Я зашел внутрь и начал петь.
В этот раз мне не нужна была моя укулеле. Не нужна была муза для вдохновения. Я вспомнил о
лице Дафны в деревьях. Я вспомнил об отвернувшемся Гиацинте, о следе смерти, оставленном
на его голове. Мой голос наполнился злобой. Я пел о разбитом сердце. Вместо того, чтобы
сдерживать свое отчаяние внутри, я выплеснул его наружу.
Сеть тоннелей усиливала мой голос, пронося его через все убежище, создавая из всего холма мой
собственный музыкальный инструмент.
Каждый раз, когда я проходил мимо очередного муравья, он поджимал ноги и касался лбом пола,
его усики вибрировали из-за моего голоса.
Если бы я был богом, песня была бы намного сильнее, но и этого было достаточно. Я был
удивлен, как много отчаяния может вместить в себя человеческий голос.
Я шел дальше в гнездо. Я не представлял, куда иду, пока не наткнулся на герань, растущую из
пола тоннеля. Мой голос задрожал.
Мэг. Похоже, она вернулась в сознание. Она использовала последние силы, чтобы оставить мне
знак. Фиолетовые цветки герани указывали на маленький тоннель, ведущий налево.
— Умная девочка, – сказал я, выбирая этот тоннель.
Грохот оповестил меня о приближающемся мирмеке.
Я повернулся и поднял свой лук. Освободившись от колдовства моего голоса, насекомое
атаковало, в его рту вспенилась кислота. Я прицелился и выстрелил. Наконечник стрелы
воткнулся прямо в лоб муравья.
Существо упало, его ноги подергивались в предсмертной агонии. Я попытался забрать свою
стрелу, но древко щелкнуло в моей руке, отломанный конец был покрыт дымящейся едкой
слизью. Этим бы было бесполезно стрелять снова.
Я позвал:
— МЭГ!
Ответом послужил еще больший грохот приближающихся ко мне муравьев. Я снова начал петь.
Теперь у меня была огромная надежда найти Мэг, что помешало мне вызвать у себя надлежащее
чувство меланхолии. Муравьи, с которыми я столкнулся, больше не были в ступоре. Хотя они
двигались медленно и неуверенно, но все же атаковали. Мне пришлось стрелять в одного за
другим.
Я прошел мимо пещеры, наполненной блестящими сокровищами, но сейчас мне не было дела до
сияющих штучек. Я продолжал двигаться.
На следующем перекрестке другая герань проросла через пол, ее цветки указывали направо. Я
повернул в этом направлении, снова и снова произнося имя Мэг и затем снова возвращаясь к
своей песне.
Как только мое настроение улучшилось, моя песня стала менее эффективной, а муравьи – более
агрессивными. После дюжины убитых муравьев мой колчан опасно полегчал.
Я должен был отыскать в глубине себя чувство отчаяния. Должна была получиться тоска,
хорошая и правильная. Впервые за четыре тысячи лет жизни я пел о своих собственных
ошибках.
Я пел о смерти Дафны. Мое хвастовство, зависть и страсть послужили причиной ее уничтожения.
Когда она убежала от меня, я должен был дать ей уйти. Вместо этого я неутолимо преследовал
ее. Я хотел ее и намеревался овладеть ею. Из-за этого я не оставил Дафне другого выбора. Чтобы
сбежать от меня, она пожертвовала своей жизнью и превратилась в дерево, оставив мое сердце
разбитым навсегда... Но это была моя вина. В песне я просил прощения. Я умолял Дафну
простить меня.
Я пел о Гиацинте, самом прекрасном из мужчин. Западный Ветер Зефир тоже полюбил его, но я
отказывался делить с ним даже секунду из жизни Гиацинта. В порыве ревности я угрожал
Зефиру. Я осмелился бросить ему вызов: сможет ли он вмешаться?
Я пел о дне, когда мы с Гиацинтом метали диски в поле, о том, как Западный Ветер изменил курс
полета диска – и он попал прямо в голову Гиацинту.
Чтобы Гиацинт продолжал существовать в солнечном свете, там, где и должен был, я создал из
его крови цветок гиацинт. Я считал, что за произошедшее ответственен Зефир, но моя
собственная мелкая жадность послужила причиной смерти Гиацинта. Я излил свою печаль и
принял вину.
Я пел о своих неудачах, своем навеки разбитом сердце и одиночестве. Я был худшим из богов,
самым виноватым и самым невнимательным. Я не смог стать возлюбленным лишь одного
человека. Я даже не смог выбрать, богом чего мне стать. Я продолжал переходить от одного
навыка к другому, рассеянный и неудовлетворенный.
Моя жизнь в качестве бога была обманом. Моя крутизна –притворство. Мое сердце – куча
окаменевшего дерева.
Мирмеки, находящиеся вокруг меня, рухнули. Само убежище начало дрожать от горя. Я нашел
третью герань, затем –четвертую.
В конце концов, сделав паузу между куплетами, я услышал слабый голос впереди: плач девочки.
— Мэг! – я прервал свою песню и побежал.
Она лежала посреди огромной кладовки для еды, точно так, как я это и представлял. Вокруг нее
были нагромождены туши животных – коров, оленей, лошадей. Все они были заключены в
затвердевающую вязкую массу и медленно разлагались. В нос хлынул поток запахов.
Мэг тоже была окутана, но она давала отпор с помощью гераней. Несколько листиков проросли
сквозь тончайшие части ее кокона. Кружевной воротник из цветков держал ее лицо подальше от
