Затаившийся полностью

– Я сейчас не о тебе, – отвечает он. – Я говорю о себе. Я хочу, чтобы ты знала: я всегда буду вспоминать тот день как величайший в моей жизни. Никакого притворства. Никаких игр. Хочу, чтобы ты знала: мне никогда не удастся совершить ничего лучше.

Его слова смягчают меня. Он прав. Я никогда раньше не думала о том, что принес ему тот день, кроме награды и фотографии в газете. Благодаря ему я, возможно, смогла избежать смерти. Ему не удастся превзойти тот момент. У него не было никаких скрытых мотивов. Он не пытался выбить себе повышение на работе. Никем не манипулировал. Он просто нашел меня. Это был чистый и бескорыстный поступок.

– Есть еще кое-что, – говорит он.

Что-то в его голосе вызывает во мне желание сбежать. Но я его подавляю. Это умение и делает меня хорошим детективом. Я умею слушать.

– Я всегда испытывал к тебе чувства, Ли. Понимаешь? Я хотел тебе сказать, потому что все выходит из-под контроля и ты заслуживаешь знать правду.

Я этого не ожидала. И не хотела. У меня кружится голова.

– Нам пора заканчивать разговор, – сообщаю я.

И мы его заканчиваем.

Телефон в моей руке кажется пузырьком яда. Я не должна была этого слышать. Я не хотела этого слышать. Лучше не говорить о том, что Адам Уорнер думает обо мне или о том дне, когда он меня нашел. Я кладу телефон на место. Миллисент мурлычет, забравшись мне на колени, и вонзает когти мне в бедро. Я не вздрагиваю. Я слишком сосредоточена на телефонном разговоре. На глаза у меня наворачиваются слезы. Я всегда хотела сказать Адаму Уорнеру, что считала его героем, словно сошедшим со страниц книги. Что тоже испытывала к нему чувства, и не только потому, что он спас меня.

Дни складываются в недели, а в деле Уорнер не намечается ни малейшего прогресса. И вовсе не из-за того, что мы не прикладываем усилий. Монтроуз и я перепробовали все, что могли. Допросили не меньше дюжины человек. Расследовали каждую зацепку.

Похищения и убийства случаются нечасто, а вот висяки сплошь и рядом.

Никто не видел ни Койла, ни его красного пикапа. Его сестра сообщила, что он ходил к врачу из-за серьезного заболевания, про которое не хотел рассказывать на работе. Налипший на пикап тростник? Такой растет повсюду. Это ничего не доказывает.

Все упирается в то, что нам нужны результаты анализа ДНК. Звонки в лабораторию Такомы не помогают. Порой мне кажется, что криминалисты скорее отодвинут твой запрос в самый конце очереди, если слишком надоедать им напоминаниями. Все результаты нужны как можно скорее. Несрочных запросов попросту не существует.

Это похоже на игру, но лишь на первый взгляд. На самом деле это борьба за выживание. Чайки кружат над Окленд-бэй и роняют на камни внизу моллюсков и устриц. Парят в воздухе, выбирают походящее место и бросают. Ракушка разбивается о камни, и чайка моментально приземляется рядом, словно йо-йо, пока ее не опередили вороны или другие ленивые птицы. И так раз за разом. Весь день. Не понимаю, почему птиц считают глупыми. Эти чайки невероятно умны. Они прекрасно наловчились вскрывать раковины.

Монтроуз протягивает мне кофе.

– Спасибо, – говорю я. Он садится рядом, и мы вместе смотрим на воду.

– Ты хочешь об этом поговорить? – спрашивает он.

Кто знает, что он подразумевает под этим. Но я не хочу обсуждать ни один из возможных вариантов.

– Не особенно, – говорю я.

– Тебе это нужно, – возражает он. – Ты ведь все время об этом думаешь. Ли, ты не можешь избежать последствий – и плохих, и хороших.

– Чего же тут хорошего?

– Из-за того, что случилось, ты решила стать копом. Ты сопереживаешь жертвам и благодаря этому отлично справляешься с работой.

Я обдумываю его слова. Аргумент притянут за уши, но это все равно милый жест.

– А что насчет плохих последствий?

– Я не психолог, – говорит Монтроуз. – Я им вообще не доверяю. Но могу высказать собственное мнение.

– И каково же твое мнение? – спрашиваю я, делая глоток кофе и чувствуя, как сжимается горло. – Что ты думаешь?

– Что какая-то часть тебя осталась там, в тупике на Тамарак-Лейн, – говорит он. – Что ты выжила, но не смогла забыть. Тот день не отпускает тебя, и это плохо.

Я продолжаю глядеть на воду:

– Ты же не психолог, Монтроуз.

– Ну да, не психолог. Ходил к ним пару раз. Не помогло. Мы же просто разговариваем, верно?

– Просто разговариваем, – повторяю я. – Хорошо.

Я наблюдаю, как чайка роняет на камни прямо перед нами очередную ракушку. Белые осколки летят во все стороны, и чайка приземляется, чтобы съесть устрицу.

Выдержав крайне долгую паузу, я наконец подаю голос.

– Возможно, ты прав, – признаю я с неохотой. – Какая-то часть меня действительно осталась там, под этими ветвями. Я вспоминаю себя, ту двенадцатилетнюю девочку, и пытаюсь понять, почему она была так глупа? Как я могла не понять, чего добивался Ходж, когда заговорил со мной?

– Ты была ребенком, – говорит Монтроуз.