– Да, – соглашаюсь я, на этот раз глядя прямо на него. – А Кэти Райнхарт была девушкой, но она все равно ошиблась. Как и Софи Уорнер. Было мгновение, когда они поняли, что выхода нет. Совсем как я, когда наклонилась, чтобы посмотреть на котят в машине.
Туалет – удивительно полезное помещение. У него есть и другие применения, помимо самых очевидных. Но сейчас, сидя здесь с тестом на беременность в руке, я думаю, что этот туалет своего рода концлагерь, где я месяц за месяцем жду вердикта. Это пытка, нет никаких сомнений. Мне никто не поможет. Меня никто не спасет. Я сама обрекла себя на эти муки, и я полна сожалений.
Эта палочка вовсе не волшебная. Она подводила меня раз за разом. Я даже не хочу смотреть на маленький индикатор, где высвечивается результат. Один взгляд – и я ослепну, словно посмотрев на солнце. Я не смею. На ум приходят дешевые эффекты из паршивых фильмов в 3D, где меч или пика нацеливается прямо в глаза зрителям. Ты невольно вздрагиваешь. Отворачиваешься. Не хочешь смотреть на это снова.
Я перепробовала все, что могла. Я была у экстрасенса. Принимала гормоны. Пила травяные чаи, словно умирающий от жажды в пустыне. Молилась Богу так часто, что перестала в него верить. Я пуста. Я отчаялась.
Я думаю о сериалах, где женщины сходили с ума, изображали беременность с помощью подушек и набивались в подруги будущим матерям. Я почти могу понять, как безумие подталкивало их к тому, чтобы вырвать младенца из чужой матки.
Не думаю, что я смогла бы зайти так далеко.
Ни одну из этих женщин не ждал счастливый конец.
Еще я думаю о новостях про женщин, которые пытались похитить чужого ребенка в парке, на школьном дворе, в роддоме.
Нас всех объединяет невыносимое отчаяние: мы не можем забеременеть и не можем перестать думать об этом. Не понимаю, что провоцирует эту одержимость? Биология? Надеюсь, что так. Мне хочется думать, что я сижу здесь, охваченная бессмысленной надеждой, из-за биологии, а не из-за душевного расстройства.
Я наконец-то смотрю вниз. На глаза у меня наворачиваются слезы, а по венам растекаются ярость и огорчение. Я еще никогда не видела на тесте две заветные полоски, и сегодняшний день не стал исключением. Но я сделала все, что могла. Мне пора сдаться. Действительно пора. Это единственное разумное решение. А я всегда руководствуюсь логикой. В зале суда. И в жизни.
Но не здесь.
Здесь я могу лишь пытаться снова и снова, пока у меня не останется ни проблеска надежды.
Одна китаянка родила здорового сына в шестьдесят пять.
У меня в запасе еще несколько десятилетий.
Пожизненное заключение в концлагере.
Она сидит в туалете целую вечность. Я знаю почему. Этот ритуал, через который Кристен проходит каждый раз после того, как мы занимаемся сексом, точнее – пытаемся зачать ребенка. Попытки забеременеть подчинили себе всю нашу жизнь, и я не знаю, как это изменить. Я начал больше пить, но это не помогает. Кристен будто застряла на крохотном плоту посреди Тихого океана, и я не могу дотянуться и вытащить ее обратно на корабль. Она все равно не взялась бы за мою руку. Она хочет переложить часть вины или даже всю вину на меня, будто это из-за меня у нас нет сына или дочери.
Я прекрасно знаю, что дело не во мне. Со мной все в полном порядке. Но я не могу сказать ей об этом. Это ее раздавило бы.
Поэтому я безропотно принимаю удары, которые она посылает в мою сторону. Как-то раз она заявила, что я ношу слишком тесное нижнее белье. Дескать это вредно. Яйца не опускаются до конца. С моей мошонкой все в порядке, но я не стал возражать. Я никогда не возражаю. Как выяснилось, Кристен – любовь всей моей жизни. Так что я делаю, что она говорит. И когда она говорит. Если она хочет, чтобы я кончил в пробирку, которой обычно пользуются мужчины, желающие сберечь свою сперму перед химиотерапией, я готов. Я посмотрю порнуху и сделаю свое дело.
Она выходит из туалета, и я вижу ее заплаканное лицо.
– Ох, малышка, – говорю я, хоть и знаю, что это неудачное слово. – Мне тоже казалось, что сегодня все получится.
Кристен падает мне в объятия. Она редко теряет над собой контроль. Но в этот раз все иначе. Она рыдает, не в силах сдержаться, и я обнимаю ее так крепко, как только могу. Я говорю, что у нас все будет хорошо. Я напоминаю уже в который раз, что, если у нас не получится завести своего ребенка, мы всегда можем усыновить.
– Я хочу, чтобы этот ребенок был частью нас, – говорит она. – Знаю, звучит ужасно, но это правда, Коннор. Я не хочу воспитывать чужого ребенка, зная, что в нем нет ни единой частички нас. Мы пронянчимся с ним восемнадцать лет, а потом окажемся не нужны, когда он найдет настоящих родителей.
– Такого не случится, – говорю я.
Ее голубые глаза покраснели:
– Я видела это много раз. На работе, по телевизору – всюду. Приемные дети всегда стремятся воссоединиться с биологической семьей.
– Не всегда, – возражаю я.
Она отстраняется:
– Чаще всего. Не просто так говорят, что кровь не водица.
– Не всегда, – повторяю я.
