Власть была удавкой, веревками, что туго перетягивали грудь, мешая дышать, пудовыми гирями, что привязали к ногам, и порой Тьярду казалось, что он едва-едва может переставлять их, чтобы хоть как-то двигаться вперед. Власть легла горой на плечи, прижав его к земле и заставляя нести ответственность едва ли не за каждое сказанное им слово. И власть моментально выхолостила всю его свободу, сделав лишь марионеткой в собственных руках. По сути, теперь Тьярд не мог ничего. У него больше не могло быть друзей, потому что теплое отношение навлекало на преданных ему людей всеобщую зависть и подозрение, если не угрозу физического уничтожения. У него больше не было права на личную жизнь, потому что его положение царя и положение Кирха, как сына Хранителя Памяти, запрещало им обоим заключить брак. У него больше не было возможности самостоятельно принимать решения, потому что каждое его слово обязано было обсуждаться на Совете, а закостенелым, почти что вросшим в землю Старейшинам не нравилось решительно все, что он предлагал. Порой у Тьярда возникало чувство, что они запретили бы ему дышать, коли могли бы, положили бы в прозрачный хрустальный гроб, намертво заколотили крышку гвоздями и выставили бы на всеобщее обозрение, как величайшую святыню народа. А потом вдохновенно вещали бы «его» волю, кардинально противоположную всему, за что он так отчаянно боролся.
Порой кажется, будто они специально это делают: внимательно выслушивают каждое мое слово и тут же искажают его смысл, предлагая противоположное. Будто весь мир вывернут наизнанку, и любая светлая, чистая, правильная мысль в устах людей обращается ложью. Тьярд тяжело вздохнул и поднял голову к холодному ночному небу, усыпанному щедрыми горстями звезд. Почему ты позволяешь людям искажать твою истину, Иртан? Почему ты разрешаешь им слышать твои слова только так, как им того хотелось бы? Ведь если бы они слышали все верно, им не пришлось бы так отчаянно бороться и так тяжело идти к тому, что можно сделать в один миг с простотой ребенка.
Высокие шатры наездников стояли ровными рядами, и сквозь стены многих виднелись отблески теплящихся жаровен. В воздухе стоял запах мороза, тлеющего кизяка, человеческих тел. Тьярд шел и почти физически чувствовал тысячи людей вокруг него, бессловесно ему преданных и точно так же искренне верящих в то, что они-то точно знают, что нужно делать, и если скажут ему об этом, то он обязательно выполнит их требования. Каждый из них хотел блага своему народу и считал, что именно его точка зрения является правильной и единственно верной. И каждый шел с этой точкой зрения к Тьярду, отчего очередь просителей день ото дня становилась все длиннее. И все они напоминали Тьярду лишь огромную толпу, в которой каждый орал что-то свое, не желая слушать других, и этот грохот катился и катился на него одного тяжелой волной, мешая думать, делать, мешая дышать.
Что-то я совсем размяк. Тьярд с трудом развернул плечи, шевельнув длинными маховыми перьями крыльев, и вновь взглянул на холодное небо. Сейчас ему казалось, что сил уже почти что нет, а сделать еще нужно было так много всего, так много…
Впереди показался темный шатер, куда он и направлялся, и Тьярд решительно отогнал прочь все лишние мысли. Сейчас было не время отчаиваться и падать духом. Сейчас от него ждали другого, и делать он должен был другое, а скорбь и нытье можно будет оставить на потом. Во всяком случае, он надеялся, что это «потом» у него будет.
Шатер охраняли двое высоких стражников, скрестивших копья перед входом в него. При приближении Тьярда оба они встали по стойке смирно и копья убрали, освобождая проход.
- Останьтесь здесь, – бросил он через плечо своей охране, пригнулся и вступил в шатер, позволив входным клапанам закрыться за его спиной.
Здесь было тепло от двух больших жаровен, загадочно мерцающих алыми углями. В воздухе стоял тяжелый запах ароматных масел, тлеющих вместе с палочками возле алтаря Орунга в восточном углу помещения. Приглушенный свет всего одной масляной лампы выхватывал из темноты простую походную кровать, на которой тепло укрытый толстыми овечьими шкурами лежал его отец.
Тьярд бесшумно прошагал вперед по мягкому ковру, которыми были устланы полы, и опустился на колени подле ложа отца. Освещение было совсем слабым, но света оставалось достаточно, чтобы обрисовать твердые грани лица царя, его выступающие надбровные дуги и тяжелый подбородок, черные брови и острый нос, плотно прикрытые веки. Черные волосы царя густой волной рассыпались по белой овечьей шкуре, грудь медленно вздымалась, словно он был погружен в глубокий сон. Даже сейчас Ингвар выглядел опасным, но при этом каким-то тихим. Спокойным.
- Слышишь ли ты меня, отец? – тихонько пробормотал Тьярд, рассматривая глубокие морщины тревоги, избороздившие лоб Ингвара.
