Я стал рабом своей болезни, с горечью подумал он. Она отравляла каждый его день, нависнув над головой тяжелым роком. Всю свою жизнь он жил глупой надеждой и еще более идиотской болью оттого, что Лейв никогда не полюбит его, страдал и мучился, ел сам себя изо дня в день, говоря, что для него ничего хорошего уже ждать не приходится. И сейчас, когда Лейв был с ним, когда Лейв наконец-то разглядел его чувства и ответил на них, когда настоящая беда пришла к Бьерну в виде дикости, все его прошлое казалось такой глупостью, такой невыразимой тупостью, что Бьерн только сжимал зубы и проклинал себя последними словами. Ведь тогда он мог по-настоящему жить и дышать, он был поистине счастлив, но не ценил этого, стремясь к призрачным химерам, позволяя теням тоски и грусти владеть им целиком. Я заслужил эту дикость своей глупостью. Я потратил все свое время впустую, и Орунг послал мне эту болезнь, чтобы показать, каким идиотом я был. И если я не смогу победить это, я потеряю единственный предоставленный мне шанс.
- Готово, – удовлетворенно кивнул Кирх, оглядывая расставленные перед ним бутылочки.
Все они светились по-разному: одни гуще, другие тускло, и цвет у них тоже был разным: от бледно-золотого, до густого, почти оранжевого. Девять бутылочек, лишь одна из которых могла помочь им. А возможно, не могла ни одна. Бьерн мог только верить в то, что все получится, но уверенности в этом у него не было.
Они проделывали этот фокус каждое утро с тех пор, как он вернулся из своего первого боя, и пока результат был нулевым. Однако Тьярд упрямо твердил, что они должны пытаться еще и еще, и в этом Бьерн был с ним полностью согласен. Проклятая дикость отравила даже его любовь, даже маленькие волшебные искорки на дне прозрачных глаз Лейва, даже его улыбку и нежность его рук, и Бьерн ненавидел ее за это. Я не отдам тебя, Лейв, ни сейчас, ни завтра, никогда. Ты – мое самое дорогое сокровище, тайна моей души и сердце моего сердца. И я не позволю этой дряни встать между нами.
- Бьерн, ты готов? – голос Тьярда звучал напряженно. Он не отводил взгляда от тела своего отца, бездвижно лежащего на топчане.
- Готов, – кивнул тот, чувствуя, как в ответ на его собственную решимость зло запульсировала болью дикость в руке.
- Тогда начали, – приказал Тьярд.
Он сразу же как-то расслабился и затих, а потом Бьерн ощутил внутри себя легкое дрожание. Дар Иртана всегда отвечал, когда неподалеку другие наездники припадали к нему, погружались в него с головой, чтобы отдать приказы своим макто. Сейчас же царь Небо бросался в этот дар с головой, как в бездонный колодец, бросал туда все свои силы, все свое стремление, все свое существо, и рябь волнами бежала от него, словно круги по воде. Эта рябь сотрясала нутро Бьерна, вполне ощутимая вибрация, заставившая сердце учащенно биться, а руку – пульсировать и дергать, словно она гнила заживо.
Не раздумывая, Бьерн тоже окунулся в свой дар, а потом протянул руку и наугад поднял маленькую золотую склянку. Он взял ее в здоровую руку, но больная словно почувствовала приближение лекарства и запульсировала так, что из глаз от боли едва слезы не брызнули. Ее жгло огнем, мышцы выкрутило, и рука конвульсивно сжалась в дрожащий кулак. Уперевшись ей в пол, чтобы не было соблазна для нее попытаться разбить склянку, Бьерн выдрал зубами пробку. Такое уже случалось. В первый раз, когда Кирх расставил перед ним склянки и предложил выбрать, дикая рука конвульсивно дернулась и разбила одну из них. Теперь Бьерн был умнее и держал ее подальше от лекарства.
Преодолевая приступы тошноты, ярости и гнева, отталкивая все это прочь от себя и пытаясь сосредоточиться на пульсирующей точке в груди, Бьерн одним глотком осушил склянку и зажмурился. Голова моментально закружилась, будто кто-то взял его за ноги, перевернул и принялся трясти. Огонь обжег сначала все в груди, потом побежал вниз, по руке, прямо в больную ладонь, и взорвался там немыслимой болью. Казалось, что кто-то вонзил прямо в нее раскаленный кинжал и ковыряет в ране, рвет ее края. Так было всегда, но сейчас было сильнее, чем обычно.
Бьерн зарычал сквозь стиснутые зубы, до боли жмурясь и чувствуя, как бегут по щекам слезы. Он не стеснялся своих друзей, они пытались помочь ему, а он – помочь им. Да и никто из них не стал бы смеяться над ним.
- Давай! – голос Тьярда дрожал от напряжения. – Я попытаюсь передать тебе силу. Бери.
Бьерн только судорожно кивнул: говорить у него сил не было. Сквозь пелену слез он видел сияние, собственными глазами видел, как от груди царя Небо начинают во все стороны расходиться золотые лучи света, и когда этот свет достигал его искалеченной ладони, Бьерна жгло кислотой. Давясь всхлипами и рычанием, он потянулся к Тьярду, постаравшись слить с ним свой дар Иртана, точно так же, как сливал его со своим макто.
