Повсюду раздавались окрики людей, спешили куда-то корты. Ветер доносил отдаленное ржание коней; корты пасли их, обычно, в стороне от лагеря, своими широкими копытами лошадки умудрялись разгребать даже глубокий снег и находить под ним пропитание. Правда, здесь было холоднее, чем в тех областях, где корты обычно зимовали, и снежный покров был гораздо толще. Поэтому им пришлось везти с собой еще и обозы с дополнительным фуражом для лошадей, что значительно замедляло скорость передвижения армий. Впрочем, до битвы оставалось совсем немного времени, а это означало, что и перетерпеть нужно чуть-чуть.
Волнение всколыхнулось в Дитре мутной волной, и он прикрыл глаза и задышал ровно, чтобы подавить его. Серьезные глаза царя Небо до сих пор стояли перед его внутренним взором, а голос звучал в ушах.
- Я доверяю эту задачу тебе, Черноглазый, потому что больше верить мне некому. Если ты не справишься, все пойдет прахом. Битва, которую мы будем вести здесь, не значит ничего по сравнению с битвой, которая предстоит тебе. Если ты потерпишь поражение в Бездне Мхаир, ничто уже не будет иметь значения.
Дитр приказал себе сосредоточиться, отбрасывая лишние воспоминания. Они тревожили его и вносили сумятицу в ту тишину, которая единственная могла служить ему щитом в сложившихся обстоятельствах. Слишком многое и слишком быстро менялось вокруг него, и Дитр не был уверен в том, насколько он сам готов к этим переменам. А любая неуверенность могла стать тем самым уязвимым местом, в которое и ударит враг, когда придет роковой миг.
Перемены царь Небо нес с собой, за своими плечами, как другие носили свой скарб. Перемены бурлили в его задумчивых зеленых, как весенние травы глазах, они путались в его густых волосах, которыми будто ребенок играл ветер, прорастали перьями из его крыльев. Перемены были во всем, но Дитр еще не до конца был готов их принять. Он знал, что должен был делать, он слышал все слова Тьярда и был уверен, что они правильные. Однако что-то внутри него шептало ему, что он не готов.
Мы давали обет не сражаться ни при каких обстоятельствах. Сила, что дана нам, превосходит все в этом мире, она не может быть использована во зло, потому что дана она не для этого. Нет чести в том, чтобы сражаться с тем, кто слабее тебя, с тем, кто не может противостоять. Нет чести в том, чтобы разрушать то, что не тобой было создано. Дитр чувствовал это так сильно внутри самого себя, чувствовал звонкой дрожащей нотой, чувствовал правильность этого. И долгие-долгие годы это было его единственным законом. Урок, который он получил от эльфов, не прошел зря. Каждый шрам на его теле, которые в последние дни немыслимо жгло от присутствия вокруг него бессмертных, каждый росчерк на его коже напоминали ему об этом. Эльфы были правы: тот, кто забыл свое прошлое, не в силах нести собственные ошибки, не достоин того, чтобы иметь будущее, тот, кто бежит от боли и несчастий, недостоин того, чтобы быть счастливым. Слишком много лет Дитр носил в себе эту истину, и теперь ему было мучительно сложно преодолевать ее.
Наверное, я просто боюсь. Боюсь стать таким, как Ульх. Боюсь уязвимости, которая присутствует в Источнике наравне с мощью. Дитра всегда поражал тот факт, что наряду со способной вращать миры мощью, заложенной в Источнике, в нем же есть и вечный подвох, крючок, на который попадались слабые. Это казалось ему нелогичным, ведь Боги создавали Источники своей энергии и наделяли смертных способностью управлять ей как раз потому, что хотели, чтобы эта энергия использовалась. Тогда почему же они, такие мудрые, такие всезнающие и сильные, наделили человека этим изъяном: возможностью подпасть под влияние Источника, пьяниться его мощью и повернуться к самым низким и темным сторонам своей натуры? Неужели же, отдавая в руки человека столь мощное оружие, они не подумали сразу же защитить его от тлетворного влияния, от соблазна? Или это тоже было испытанием для крепости духа смертного? И если да, то зачем нужно было такое испытание? Неужели же всеблагой Иртан не знал, что мощь Источника в злонамеренных руках может привести к последствиям гораздо более страшным, чем нож в руке убийцы?
Вот только ответов на эти вопросы Дитру никто так и не дал, и он уцепился за свой обет не причинять зла, не использовать силу как оружие, уцепился в детской слепой вере в то, что этот обет защитит его от соблазнов. А теперь царь Небо отобрал у него этот обет, вырвал из его рук последнюю ниточку к спасению, за которую Дитр так отчаянно цеплялся. И опоры для него больше не было, лишь шаткий мостик тоньше волоса, по которому он шагал вперед, словно по Грани между двумя мирами.
