- А как же иначе, Тьярд? – Кирх смотрел на него требовательно и пронзительно. – Как же иначе? Ты сам столько раз говорил мне, что все в этом мире происходит по воле Иртана. Разве не это ли – ее демонстрация?
- И что же нам тогда делать? – Тьярд бестолково помотал головой, словно сбитый с толку пес. – Единственное, что могло привести Ингвара в чувство и исцелить дикость, – это лекарство, которое ты приготовил. Теперь его нет, и я понятия не имею, как нам вести себя дальше.
- Может, мы ошибались изначально? – взгляд Кирха заметался по шатру, словно он изо всех сил пытался найти ответ. – Может, лекарство не нужно было использовать?
- Что? – Тьярд недоуменно вскинул брови. – Как это: не использовать?
Кирх нахмурился и принялся расхаживать по шатру из угла в угол. Бьерн видел его сапоги, что проходили мимо него то в одну сторону, то в другую. У него уже не было никаких сил, чтобы хоть как-то участвовать в обсуждении, а голова была пустой, словно таз.
- Что тебе говорил Верго про дикость? – Кирх рассуждал быстро, сбивчиво, словно слова его не успевали за мыслью. – Он говорил, что дикость – лишь обратная сторона дара Иртана, что все зависит лишь от точки приложения силы. Если вельд хочет добра – он использует дар Иртана, если вельд хочет зла – он использует дикость.
- Не совсем так, – покачал головой Тьярд, но Кирх просто нетерпеливо отмахнулся от него.
- Принцип именно такой. И работает он именно так. Дикость возникает лишь в моменты невероятного эмоционального напряжения и боли вельда. Она возникает, как ответ его тела на боль и напряжение. Дикость – всего лишь эмоциональный отклик.
Бьерну показалось, что он начал понимать, но пока еще не до конца, лишь какое-то ощущение правоты смутно дрожало на самом краешке его сознания.
- И что? – Тьярд смотрел на Кирха устало и измотано, но в его хриплом голосе была надежда.
- Эмоциональный отклик проходит! – Кирх остановился прямо напротив Бьерна и взглянул ему в лицо. Глаза у него горели, словно две печки. – Ты не можешь злиться вечно, не можешь ненавидеть вечно, не можешь вечно радоваться. Твое эмоциональное состояние меняется.
- Но дикость-то не меняется, – с трудом проворчал в ответ Бьерн. – Она просто есть и все.
- Она есть только потому, что ты все время о ней думаешь. Ты знаешь, что у тебя дикость, ты живешь с ней, ты терпишь ее, и больше того – ты знаешь, что она неизлечима. Это как затяжной приступ гнева: ты в ярости и ты не хочешь ничего видеть вокруг себя, ничего слышать. Когда другие люди говорят тебе, что злиться не нужно, ты злишься еще больше, уже на них самих, потому что на твой взгляд, они ничего не понимают и лезут к тебе с какой-то глупостью, не так ли? Ты находишься под влиянием эмоции, понимаешь? – Он резко повернулся к Тьярду. – Как можно бороться с яростью?
- Ну, можно рассмешить человека, – развел руками Тьярд.
- Можно, – согласился Кирх. – Вот только в этой ситуации вряд ли это поможет: Лейв ведь пытался рассмешить Бьерна все это время, и лучше ему не становилось. У каждого здесь свой подход. – Он вновь взглянул на Бьерна. – Как ты обычно борешься с гневом?
Бьерн уже понял, что они от него хотят, и это казалось ему правильным, только каким-то отстраненно правильным, словно жизни в этом предположении не было. Всего лишь игры разума, всего лишь очередная идея Кирха, а этих идей у сына Хранителя всегда было хоть отбавляй. Бьерн тяжело вздохнул. Идея была для него слишком выхолощенной и сухой, в ней не было жизни. Но он должен был попробовать.
- Обычно, мне нужно побыть одному, подумать и все взвесить, – нехотя проговорил он. – Потом в какой-то момент ярость уходит.
- В какой момент? – настойчиво подался к нему Кирх.
- Ну… – Бьерн задумался. – Обычно я кручу ситуацию в голове, рассматриваю ее со всех сторон и постепенно понимаю, что… – Он вдруг ощутил, как внутри что-то дрогнуло, тихо-тихо, как первый легкий порыв весеннего ветра. Говорить стало как-то легче, а змея, что доползла уже до самого его сердца, замерла, настороженно прислушиваясь к его словам. Бьерн медленно продолжил: – Понимаю, что в сложившейся ситуации виноваты обе стороны…
Так ведь и было. Он давеча думал об этом, вот совсем недавно. Думал о том, что эту боль ему послал Иртан, как награду за его глупость, за то, что Бьерн никак не может понять, что он не хуже других, не глупее других, не слабее их, что Лейв может полюбить его таким, какой он есть, что он и так любит его все эти годы. Бьерн сам был виноват в том, что с ним случилось. Конечно, виноваты были и анай, что устроили ту свалку, в которой пострадал Гревар, и дермаки, напавшие на них и убившие Эней. Однако и Бьерн тоже заслужил свою болезнь долгими годами нытья и грусти.
Внутри что-то начало распрямляться. Словно он сам, скрученный в тугой узел, перетянутый удавками из собственных принципов, наконец-то порвал часть из них и начал высвобождать свое тело, и оно медленно, со скрипом, принимало то положение, в котором и должно было находиться все эти годы.
