- Потом, – продолжил Бьерн, чувствуя себя чуточку лучше. Ровно чуточку, но это было начало. Он чувствовал, как что-то сейчас колебалось на самой грани, дрожа из последних сил, и стоило лишь чуть-чуть подтолкнуть это что-то, как сразу же хлынет настоящий водопад. – Потом я думаю о том, что в этой ситуации на самом-то деле не виноват никто, и что сложилась она таким образом, как сложилась, и поделать тут уже ничего нельзя.
И это тоже была правда. Он не мог перемотать назад время, не мог загладить собственную вину, не мог уберечь Эней или спасти Гревара, чтобы всего этого не случилось. Однако он мог, как и всегда, оставить все это в прошлом. Прошлое принадлежит только прошлому, а тот, кто идет вперед и оглядывается на него, роняя горькие слезы, на самом-то деле лишь стоит на месте.
Змея в груди Бьерна вдруг окаменела, став тяжелой и горячей, она больше не двигалась, не стремилась вперед. Она просто замерла, словно лишилась всех своих сил и атаковать больше не могла. А одновременно с этим ощущение распрямления его самого стало еще сильнее. Это чувствовалось так странно, так необычно. Как когда ноги немеют, и для того, чтобы разогнать кровь, нужно встать на них, хоть они и кажутся такими ватными, такими застывшими и непослушными, такими чужими. Боже, столько лет я жил в этом мраке, сведенный судорогой своего отчаяния! И мне даже в голову не приходило попытаться встать!
- И в заключение я думаю о том, что в сущности, все сложилось именно так, как и должно было сложиться. Потому что каждый получил ровно столько, сколько заслужил, а меру им отмерил Иртан. Ведь только он знает, кто из нас и чего стоит, и никому больше не дано знать этого.
С каждым словом Бьерна змея становилась все тяжелее и тяжелее, словно весила целые тонны, и когда он закончил говорить, она вдруг рассыпалась в прах. Бьерн резко вздрогнул, выкатив глаза и дыша так, словно до этого задерживал дыхание в течение, по крайней мере, часов. В груди было легко, так легко, словно крылья выросли за спиной, совсем как у Тьярда, словно невыносимый груз давления свалился прочь с его плеч, словно ничего из того, что случилось с ним за последний месяц, да даже за последние десять лет, ничего этого не было. И остался лишь он, вот точно такой же, как тогда, когда смотрел на залитую солнцем фигуру Лейва и любовался каждой веснушкой на его худом носу, каждым движением его длинных, словно у щенка, пяток.
- Бьерн? – раздался неуверенный голос Кирха над его головой.
Бьерн не ответил ему. Он сейчас и не смог бы ему ответить. Глотая воздух громадными глотками, он дышал, так, как не дышал уже много лет, дышал каждой частичкой своего тела. Сил у него было мало, словно он только что оправился после долгой тяжелой болезни, однако чувствовал он себя уже гораздо лучше: крепким, цельным, наконец-то освободившимся.
Он осторожно поднял свою больную руку и взглянул на нее. И вот тогда выдохнул и рассмеялся, рассмеялся по-настоящему. Кожа больше не выглядела цветной или нездоровой, нет. Не было на ней ни пятен, ни свечения, ни пульсации, ни чужой злой воли, оплетающей кости. Была только ладонь, и из-под краешка рукава торчал маленький черный хвостик. Бьерн осторожно отдернул рукав и охнул. На коже, вплавленная прямо внутрь мяса, теперь была татуировка, не такая, как те, что украшали его грудь, – эта казалась частью его тела, узором, что подходил Бьерну как никакой другой. Схематичная черная змея извивалась по его руке вверх, и Бьерн был готов поспорить, что ее голова с огненными глазами лежит прямо возле его сердца.
- Что это? – послышался удивленный голос Тьярда.
- Я здоров! – выдохнул Бьерн, чувствуя свое сердце. В нем больше не было боли, ярости или злости, не было огня и судорог. Только мягкое, переливающееся золото, теплая улыбка кого-то родного, кого Бьерн не чувствовал уже так давно. – Я здоров! – крикнул он громче, в подтверждение своих слов приподнимаясь на руках и садясь. Голова все еще кружилась, а тело чувствовалось слабым, но ощущение неотвратимой гибели ушло прочь, словно ночные тени, растаявшие под первыми лучами солнца. – Иртан Всеблагой, я здоров! – крикнул Бьерн еще раз, уже во весь голос, а потом расхохотался, глядя на вытянувшиеся лица Тьярда с Кирхом.
Он не чувствовал себя так уже очень много лет: свободным, спокойным, счастливым. Он не чувствовал себя так, даже когда Лейв впервые поцеловал его. И вот теперь он был по-настоящему свободен.
Плюя на то, что ноги под ним подкашивались, Бьерн вскочил с пола, в два прыжка подбежал к застывшему с открытым ртом Кирху, а потом стиснул его в медвежьих объятиях, едва не переломав ему кости. Кирх пискнул откуда-то у него из-под руки, и Бьерн вновь засмеялся, легко и весело, когда в глазах Тьярда тоже полыхнуло золотыми искрами пламя, и он вскочил с пола, подбегая к ним двоим и обнимая уже их обоих.
- Иртан! – рычал Кирх из хватки Бьерна. – Отпусти меня, медведь проклятущий! Отпусти!
