Не было ни одной лишней колючки, что втыкалась в чью-то ногу, ни одного лишнего корня, что подворачивался бы под чью-то стопу, ни одного лишнего злого человека, встающего на его пути, ни одной беды, ни одной слабости, ни одного крушения, которое было бы лишним. Бесконечные дороги, вымощенные звездами, вели через бескрайнюю толщу лет от первого неосознанного вдоха, первого проблеска еще тупой и ничего не сознающей воли, от первой попытки узнать, что же такое я, к сияющий вратам, за которыми лежала вселенная. И в этих вратах маленький белоснежных лотос, прорастая сквозь грязь, расцветал немыслимой красотой серебристых лепестков, и каждый, каждый путник на этом бескрайнем пути однажды тоже проходил под этими воротами, и там, за ними, все менялось. Там больше не было границ и расстояний, потому что там все было едино, там больше не было одиночества и боли, потому что там не было разделения, там больше не было препятствий и преткновений, сопротивления и страха, потому что они были больше не нужны. Там мир становился единым, не разделенным на две половины из материи и энергии, но единым, он становился чем-то третьим, и не было больше разрыва между ними двумя.
Найрин плела и чувствовала, как слезы медленно текут по ее щекам, серебристыми алмазами капая в эфирную гладь Источника. Слезы за Торн, лишившуюся руки и глаза, которая из последних сил пыталась противостоять Псарям, все еще не желая уходить сквозь спасительную темноту расщелины, все еще покупая для Найрин такие драгоценные мгновения. Слезы за Лэйк, поднимающуюся грудью, чтобы закрыть собой Саиру и их будущих детей, слезы за Эрис, что полубессознательно падала в глубочайшую бездну мира, и за Тиену, что летела к ней изо всех сил, чтобы успеть. Слезы за тысячи и тысяч ее детей, детей, которыми она сама была, слезы за дермаков, что умирали в этой тьме, в которой им никогда не было позволено ни лучика солнца, слезы за отчаянно ржущих лошадей, что метались под кортами, не понимая, что происходит в этом хаосе. Слезы за Дитра и Хана, сошедшихся в последней схватке возле Черного Источника с Ульхом, которая должна была кончиться трагично для всех них. Слезы за каждую травинку, за каждую букашку, за каждую самую крохотную пылинку бескрайних степей Роура, на груди которого разорвалась эта громадная кровоточащая рана. Слезы за весь Этлан со всеми его странами и жителями, со всеми его народами и материками, за все другие миры, тысячи тысяч миров, привязанных кровавыми нитями к Колесу, которое они так молили ее сломать, но она не могла. Она сама была Колесом и миром, которое это Колесо мололо. Она сама была тем, кто причиняет страдание, страданием и страдающим. И она знала, что так будет до того часа, когда она не родится вновь, родится среди людей в человеческом теле для того, чтобы спасти их. Для того, чтобы навсегда сломать Колесо и подарить им вечность, которую они потеряли.
Найрин вплела последнюю нить, и узор сложился. Силы покинули ее, она безвольно села, вытащив руки из Источника, не способная больше передать через себя ни частички силы, ни самой крохотной крупицы энергии. И осталось лишь наблюдать, как в безмолвной тишине мира из Источника, в котором спиралями закручивались галактики, ударил столб света. Это было ослепительное, невероятное, золотое сияние, ярче тысяч солнц, тише дыхания стебелька травы, что вырвалось наружу и озарило весь мир. Оно хлынуло сквозь толщу горы вниз, в долину, в которой дермаки, ощутив лишь малейшее касание этой силы, падали замертво, а Псари вспыхивали будто свечки и рассыпались в крохотные искры. Оно лилось на головы сальвагов, что замирали, подняв свои синие глаза к небу. В них оставалось уже так мало человеческого, но они чувствовали ее руки, ее ладони, обнимающие мир, и они пели этой силе, победную песню, полную слез облегчения и благодарности. Оно лилось на снежные шапки гор и на крохотные забытые становища у их корней, на всех тех, кто так долго и тяжело вел эту войну, на тех, кого уже давно покинула надежда, и лишь едва заметный огонек веры все еще теплился в них. Оно лилось повсюду, и Найрин знала, что оно – несет жизнь.
В этой ослепительной тишине она обернулась и увидела Торн. Та медленно ползла к ней по полу, ползла вслепую, потому что видеть уже не могла, волоча за собой искалеченное тело и кое-как цепляясь одной рукой, чтобы тянуть его вперед. Ноги не держали Найрин, но она поползла ей навстречу, не думая ни о чем, желая лишь одного: обнять ее. И когда истерзанное окровавленное лицо Торн оказалось в ее ладонях, она прижала его к груди и заплакала.
