На это отступление потребовалось все время мира, но она уходила, словно недовольный, разозленный барсук, пятилась внутрь клеток, укладываясь там до срока. Дитр жал до тех пор, пока ладонь не приняла нормальный цвет, а Бьерн не затих на земле, едва держа запястье пальцами. Как только приступ закончился, Дитр вытащил из него нити энергий и разорвал контакт с Источником. Ослабевшие руки Бьерна упали на землю в грязь, а сам он прикрыл глаза и тяжело сглотнул.
— Как ты? — тихо спросил Дитр, поддерживая истощенного брата на своих коленях. Тот был слаб, словно котенок, казалось, даже не мог лежать, обмякнув, будто бумага под дождем.
— Что… это?.. — с трудом спросил Бьерн, едва шевельнув левой рукой.
Дитр взглянул на его запястье, и сердце сжалось. Кожа на нем была красной, словно руку окунули в краску. Причем не просто красной. Цвет пульсировал изнутри, то становясь чуть насыщеннее, то бледнее, то ли в такт биения сердца, то ли отражая эмоциональное состояние брата. Пальцы выглядели распухшими и какими-то неправильными, слегка скрюченными, как у птицы. Рука мелко подрагивала, будто у нее был собственный интеллект, хоть сам Бьерн и не шевелился.
— Это дикость, брат, — тихо ответил он. — Мне очень жаль.
Бьерн медленно закрыл глаза, и лицо его исказилось. Дикость была приговором, словно черная тень проклятия вечно висящая над родом вельдов. Лекарства от нее не было, и рано или поздно дикий вельд окончательно сходил с ума, и внутренний порок вырывался из-под контроля. В яростном ослеплении безумия дикие убивали своих близких, уничтожали все, что видели вокруг себя, словно бешеные собаки, и остановить их было крайне тяжело. Кто-то из вельдов проживал с дикостью не больше пары месяцев, и она выедала его сердце и душу, сводя в могилу почти сразу же. Кто-то держался много лет, упорно цепляясь за остатки света и надежды в собственной душе. Самым известным диким из ныне живущих был сам Царь Небо. Он контролировал дикий глаз уже долгих тринадцать лет, и Дитру не было известно больше ни одного вельда, который был бы способен на такое. Но воля Царя Неба способна была перемалывать в пыль камни и рушить горы, такое железное сердце рождалось под светом Божьим крайне редко. Дитру оставалось только гадать, сколько справится Бьерн.
Он вдруг резко ощутил, как время стало дороже золота, дороже всего мира. Как оно начало высыпаться из великих Песочных Часов одна пылинка за другой, и падение каждой из них только приближало отмеченный срок. Вельды были смертны, но жили гораздо дольше обычных людей, а Дитру была отведена гораздо более длинная жизнь благодаря его способности Соединяться с Черным Источником и постоянно обновлять свою энергию. Он никогда еще не задумывался о смерти личностно, только отвлеченно, рассуждая в долгих философских диспутах с другими Черноглазыми о сути мира, или наблюдая смерть чужих ему людей, которая не вызывала в нем никаких эмоций, кроме сострадания. И теперь, глядя на то, как тяжело кривится от горечи лицо брата, Дитр ощутил, как внутри тяжелым камешком замерло сердце. Время пошло. Для него начался первый в его жизни отсчет.
— Мне очень жаль, — тихо повторил Дитр, закрывая глаза и чувствуя глубочайшее раскаяние. — Если бы не я, этого ничего не случилось бы. Это моя вина, брат. Прости.
— Не будь дураком, Дитр, — проворчал в ответ Бьерн. Говорить ему было тяжело, вместе со словами с губ срывалось прерывистое дыхание. — Ты не за тем учился в Черном Доме, чтобы нести всякую чушь вроде сплетен потаскух из нижних кварталов. Это не твоя вина. Это вообще не чья-то вина. Так просто есть и все.
— Ну что, вы закончили концерт? — послышался из-за их спины хрипловатый и недовольный голос анатиай, и Дитр со скрипом сжал челюсти от поднявшейся внутри ярости. Она ведь ничего не понимала и никогда ничего не поймет. Она не знала, что такое — отсчитывать каждую секунду и наблюдать, как они все тают, проходят, чтобы никогда не вернуться. — Нам пора обратно в лагерь. Вряд ли ты дотащишь этого здоровяка сам, так что я перекинусь, а ты клади мне его на спину.
— Тебе-то какое вообще дело до нас? — обернувшись через плечо, прорычал Дитр. Скрыть раздражение у него не получилось: слишком уж много всего навалилось за этот день, слишком уж он был долгим. — Иди себе своей дорогой, куда шла.
— Вас могут заметить дермаки, — проворчала в ответ Торн. — А это создаст угрозу для всего отряда. Так что еще раз повторяю: поднимай своего брата и клади его мне на спину. Иначе мне придется нести его в зубах, а это будет не слишком удобно, в его-то состоянии.
Ярость захлестнула Дитра, и он открыл было рот, чтобы выкрикнуть проклятие, но тут прямо в сумраке под деревьями полыхнула серая вертикальная черта, разрезая его пополам. Она открылась в широкий прямоугольник прохода, и из него на поляну выступили Анкана, выводя за собой лошадей. Вид у обоих был крайне напряженный.
