— Не следовало тебе использовать столько энергии, мальчик, — проворчала Истель, потирая друг о друга ладони, будто ей холодно. — Чтобы отвлечь стахов на себя и не дать им ударить по этой поляне, нам пришлось потратить гораздо больше сил, чем мы рассчитывали. Надеюсь, оно хотя бы того стоило.
Дитр в ярости сжал зубы, но промолчал. Пререкаться с Анкана у него уже сил не было. Не говоря уже о том, что они могли помочь Дитру. Белоглазые целители много лет ставили эксперименты на диких, пытаясь понять, как это вылечить. Вот только ничего-то у них не получалось. И сейчас у Дитра вспыхнула робкая надежда, что, возможно, Анкана, которые, казалось, знали все на свете, знают и способ исцеления дикости.
Он открыл было рот, чтобы сразу же сообщить об этом, но Торн опередила его.
— Найрин очень сильно ранена, Дети Ночи. Я искала вас, чтобы просить об исцелении. Если вы не поторопитесь, она может умереть.
Анкана переглянулись, причем у Истель вид на секунду стал хищный, словно у орлицы, завидевшей свою жертву. Рольх кивнул ей головой, а потом обернулся к Торн.
— Веди нас к лагерю, — взглянув на Дитра, он добавил. — Давай-ка я помогу тебе донести брата. Вряд ли сейчас он сможет идти сам. Но есть и хорошие новости. Раз Бьерн пережил первый приступ, и дикость не пожрала его сразу, значит, какое-то время он сможет сопротивляться ей. Он паренек крепкий, должен выкарабкаться.
Слова Рольха не слишком-то обнадежили Дитра, но он послушно встал и вместе с Сыном Ночи осторожно поднял Бьерна, поддерживая его под плечи. Если Рольх знал о том, как дикость начинается, возможно, ему был ведом и способ навсегда излечить ее?
В задумчивой черноте медленно и тихо опускались золотые перья. Или звезды. Или снежинки. Или не опускались, а просто плыли, вокруг, везде, со всех сторон, и через нее тоже. Здесь был покой тишины чистой, как воды не тревожимого ни дуновением высокогорного озера, как легкий ветер, едва качающий тонкие травы и мягко оглаживающий пушистые спинки разлетающихся в разные стороны мотыльков, как замершие на фоне светлого ночного летнего неба верхушки сосен, когда можно пересчитать каждую иголочку, на которую падают и насаживаются серебристые звезды.
Эрис была всем, и огромные шири открывались ей, проходя сквозь нее. Разноцветные волны звука прокатывались, мягко и нежно, как неторопливый прибой, лижущий разогретый на солнце песок и разбивающий об него свои пушистые пенные гребни. Она смотрела вглубь, прямо сквозь эти шири, она была всем.
Присутствие. Что-то родное и такое до боли нужное колыхнуло ее бесконечное спокойствие, взбаламутило его, как настырный весенний ручеек, вливающийся в бездвижную лужу, в которой отражается небо. И следом пришло ощущение: золотая твердость и мягкость, какая бывает только у свежесрубленной древесины, которую выгладил до зеркального блеска рубанок; искорки смеха, похожие на щекотку крепкого меда Нуэргос; запах вишневых лепестков в уединенном, затерянном и спрятанном ото всех уголке гор, где испарения поднимаются над горячей водой, слегка шевеля розовое кружево вишен. Тиена.
Все внутри Эрис запело, зазвенело, задрожало от золотой вибрации, прошившей тело насквозь, открывшейся ей навстречу. Эрис чувствовала ее где-то рядом, такую нужную, такую родную. Будто ее сильные, покрытые сеточкой шрамов руки обнимали кольцом, защищая от всего на свете, будто тепло ее дыхания слегка щекотало волосы за ушком, а затылком чувствовалась вечная кривоватая ухмылка, словно у большого пса, разлегшегося на первом весеннем солнце и вывалившего язык на бок, жмурясь от солнечных лучей. Они были рядом, так близко друг к другу, так друг в друге, как не были никогда, даже в самые пронзительно-сладкие моменты близости. Тиена текла в венах Эрис, растворялась в ее душе, стучала ее сердцем, и Эрис улыбнулась ей всем своим существом, вкладывая в эту улыбку запах белых ландышей, чьи нежные соцветия покачиваются на легком ветерке, теплую землю и мягкую траву под босыми ступнями и ажурное небо над головой сквозь зеленый лиственный узор. А потом очнулась.
Издали доносилось ворчание развороченной земли, которая очень медленно, но верно успокаивалась. Эрис чувствовала ее, недовольную, раздраженную тем, что ее потревожили, но уже успевшую устать и вновь начавшую засыпать. Рябь на ней становилась все тише и тише, деревья, что раньше рвались под ураганным ветром, склоняясь ветвями едва ли не к самой земле, сейчас лишь слегка вздрагивали, будто дивясь тому, что только что происходило и уже закончилось. Ураганный ветер, что какое-то время назад ломал вековые исполины как тонкие прутики, умчался рвать тучи и швырять их друг в друга куда-то на запад, к бесконечному Океану, где места для его ярости было гораздо больше. А огонь из глубин шипящим котом уполз в дальний угол и уснул там, лишь изредка еще высвечивая алым глазом из каверн, будто проверяя, не потревожат ли его вновь.
