Следом за этим от Сейтара пришло ощущение сосредоточенности и стремления, словно извинение, что он больше не может поддерживать диалог. А потом он исчез из разума Леды, и та услышала его отдаленный хриплый вой, отзывающийся на прозвучавший до этого рог Псаря. Теперь она уже могла отделить голос Сейтара ото всех остальных и прочитать в его зове призыв. И знала, что сейчас он зовет всех сальвагов к лестнице и водопаду, чтобы сражаться с дермаками и Псарями там. Однако самой Леде было в другую сторону.
Перед глазами промелькнули воспоминания о том, как погибла Амала, о том, как они сражались плечом к плечу с Магарой против Псарей, о том, насколько тяжело биться с ними. Леда решительно отогнала все это прочь. Это не имело значения. Значение имело лишь одно: Торн там наверху стояла насмерть, и ей нужна была помощь, а здесь, внизу, Леде делать было абсолютно нечего. Сжав зубы, она открыла крылья и ударила ими по воздуху, взметая тучи пепла и дыма.
Найрин плела, и нити энергии под ее пальцами казались ей живыми. Она чувствовала их, жила ими изнутри самой себя. Она плела живое полотно мира, и это больше не казалось ей чем-то удивительным, странным, необычным. Она просто была этим полотном.
Пески времени несли золотые песчинки, и Найрин, раскинув руки, плыла в их потоке, и те просачивались сквозь ее пальцы, ее волосы, сквозь каждую пору ее тела. Крохотные маленькие солнышки, бесчисленные вселенные, что казались песчинками, песчинки, что включали в себя целые вселенные, текли сквозь нее, без конца, а может, она текла сквозь них.
Ее пальцы наугад вытягивали нить, и та, касаясь кожи, посылала внутрь Найрин ответ. Голубые нити воды становились морями, чьи невероятные глубины давали дом молчаливым рыбам и крохотным пузырькам воды, что поднимались вверх от самой черной глубины, к поверхности, поднимались к солнцу, к пронизанной лучезарными золотыми лучами голубавото-зеленой толще, что сама казалась расплавленным светом, дрожащим маревом, а потом поднимались под уверенными и веселыми пальцами ветра, взметались все выше и выше, превращаясь в гигантские валы, которые на бесконечном просторе стремились к самому горизонту, где море сливалось с небом, и Найрин была белой пеной на их гребнях. Под раскаленными пальцами солнца капельки воды выпаривались и в толще теплого, мокрого, прозрачного воздуха поднимались по воле все тех же ветров к самому небу. Там было холодно, и капельки сжимались, становясь крохотными резервуарами, каждый из которых хранил в себе целый мир. Эти резервуары сбивались в стайки, соединялись друг с другом, образуя темные тучи, и ветер гнал и гнал громады облаков туда, где длинные песчаные отмели вгрызались в бесконечную ширь океана, и волны облизывали песок, шипя и волоча за собой мелкую пыль ракушек, камешков, крохотные частички остовов молчаливых рыб. Облака стремились дальше, над золотистой россыпью песков, над зелеными купами деревьев, выше и выше, царапаясь об острые верхушки гор, проползая над квадратами засаженных полей, над зелеными морями трав и горячим дыханием пустынь, все дальше и дальше, и следом за ними менялось время.
А потом наступало что-то: немыслимый миг напряжения, когда ветра становились растревоженными и нетерпеливыми, и их кусачие тумаки начинали сгущать тучи, бросать их из стороны в сторону, тревожить. И с каждой секундой им становилось все невыносимее, все тяжелее. Они не могли больше подниматься к небесам, не могли ползти к горам, они сталкивались и сражались друг с другом, они рычали и смешивались, и в их грохоте рождались ослепительные вспышки и шум, сотрясающий их глухое нутро. Когда напряжение становилось нестерпимым, когда все, что удерживало их вместе, рушилось, капли падали. Найрин чувствовала это ощущение полета, немыслимого медленного полета из небесной вышины вниз, и глухой удар о сухую землю.
Она чуяла, как крохотные брызги, мельчайшие осколки каждой капельки просачивается сквозь неуступчивую, темную, твердую землю, как они пропитывают ее, смешиваются с ней, обнимают ее. Как со всех сторон они окружают крохотное семечко, уснувшее в ее толще, укрывшееся в чаше ее заботливых бережных ладоней до весны. И как это семечко вдруг решает, тугое, тупое семечко, в котором разума не больше, чем в камне или ветре, как это семечко вдруг совершенно твердо решает, что пришло его время. И оно начинает впитывать эту воду, и эту землю, оно стремится вверх, что-то происходит в нем, все быстрее и быстрее бегут по его жилам соки, все сильнее один единственный приказ, который нельзя нарушить, которому нельзя противостоять. И семечко проклевывается, а крохотный золотой листок, преодолевая немыслимое сопротивление, тянется к солнцу. Он задыхается в толще земли, он не может терпеть ее тяжелую упругую грудь, ему недостаточно больше того, что она может ему дать. Ему нужно солнце, огненное солнце мира, живительное тепло, которое подарит ему жизнь, настоящую истинную жизнь, а не тупое прозябание в инертной и твердой почве, в которой все происходит так медленно и никогда не меняется.
