— Ты даже не знаешь, — Тьярд горько усмехнулся, а потом оглядел своих людей. — Посмотрите на то, что с вами сделала ваша гордыня и глупость. Прошло две тысячи лет, а вы перенесли ненависть к когда-то загубленным Крол и вами праматерям на женщин-кортов, которые совершенно ничего не сделали вам кроме того, что верят в вас, как в Богов! Вы даже не знаете, живы ли ваши собственные матери! В то время, как многие из них, — необыкновенные, сильные, мудрые и вызывающее глубокое уважение женщины, равные вам, которым место рядом с вами. — Он покачал головой, потом тяжело вздохнул. — Я заблуждался и не видел истины. Я был слепым и жестоким дикарем, таким же, как и вы все. И лишь один вельд во всем Эрнальде изо всех сил всю свою жизнь пытался исправить все то, что мы натворили. Вернуть в наш город любовь и преданность, уважение, единство. Хранитель Памяти все эти годы не жалел себя, не оглядывался по сторонам, а делал свое дело, пытаясь достучаться до тысяч оглохших, казалось бы, навсегда сердец. И сейчас он победил. Мы и анай — один народ, одинаково виновный в нашей общей беде. И исправлять ее нам тоже вместе.
— Но… — начал Бьерн, но Тьярд резко поднял одно крыло.
Это явно было сложно для него. Он вздернул крыло слишком сильно, и его качнуло в бок, едва не свалив с ног. Но царевич удержал равновесие, а его жест подействовал, заставив остальных вельдов замолчать, круглыми глазами глядя ему за плечи. Судя по всему, до них еще не дошло окончательно, что только что тут произошло.
Серьезно оглядев их, Тьярд договорил:
— Это — залог того, что мы искупили свою вину. Крылья, которые мы потеряли, теперь снова за нашими плечами. Нашим народам не нужно больше страдать без неба, не нужно сражаться до последней капли крови, пытаясь уничтожить друг друга. Теперь мы можем, наконец, стать теми, кем когда-то были, вернуть силу, давно потерянную. И я не позволю никому отнять у нас надежду, которую мы с таким трудом обрели. — Он оглядел своих людей твердым взглядом, убеждаясь в том, что его слова дошли до каждого, а потом громко проговорил: — Как только я вернусь в Эрнальд, я буду добиваться заключения мира с анай раз и навсегда, отмены института священных походов и установления мирных взаимоотношений. Хватит нам уже убивать друг друга.
— А твой отец, Сын Неба? — прищурился невысокий синеглазый любовник царевича Кирх, внимательно разглядывая Тьярда. — Он же живет священными походами. Война в его крови и плоти.
— Мой отец выслушает меня, — взглянул на него Тьярд. Вид у него был решительным. — А если не согласится, тогда я вызову его на поединок и займу трон по праву крови. Все изменилось, настает новая эпоха тяжелейших испытаний, в которую вельды войдут едиными и сильными, вернувшими себе потерянную память и крылья.
Что-то было такое в его словах, что даже Эней заслушалась. Потом Сын Неба повернул голову к Лэйк и спросил ее:
— Анай согласятся заключить с нами мир?
— Я сделаю все для того, чтобы это получилось, — проворчала в ответ та.
Эней оставалось только покачать головой. Анай ненавидели кортов едва ли не так же сильно, как и ондов, хоть те никогда и не захватывали их земель. А во главе клана Каэрос, из которого происходила сама Лэйк, стояла царица Ларта, помешанная на священной войне против кортов, и ее убедить в необходимости мира уж точно ни при каких обстоятельствах не получится. Словно нарочно кто-то, следящий за ними сверху, поставил во главе двух противоборствующих войск одержимых войной фанатиков и толкал их навстречу друг другу, используя для этого любые средства. Вот только был и свет, как первый лучик солнца, пробивающийся сквозь тучи сразу после грозы.
Сейчас этот свет стоял прямо перед Эней. Лэйк и Тьярд, поддерживающие друг друга, крылатые и решительные. Они были молоды, и за их плечами сиял весь тот жар и пыл юности, что не боится ничего на свете, даже самой смерти. И глаза у обоих горели неистовым пламенем, глядя на которое Эней чувствовала себя не в своей тарелке. Возможно, у вас и хватит сил на это. На то, чтобы изменить тысячелетнюю историю. Эней широко ухмыльнулась, а вслух сказала:
— Ну что ж, раз ты достаточно ненормальна для этого, Лэйк, то я поддержу тебя. Только чтобы это все провернуть, тебе придется зарезать Ларту.
Эней засмеялась, но никто не поддержал ее, и смех сам собой потух. Лэйк подняла на нее свои невероятные глаза и тихо проговорила:
— Я зарежу ее. Как только вернусь.
В помещении повисла полная звенящая тишина. Что-то такое было в словах Лэйк, что Эней поняла — и правда зарежет. Богиня, она ведь действительно родилась для того, чтобы стать царицей. Мысль эта была странной. Эней знала Лэйк с детства, они росли вместе, вместе взрослели, вместе учились, влюблялись и сражались. И теперь эта немногословная, неулыбчивая, упрямая девочка собиралась бросить вызов Ларте, той самой Ларте, что была самой сильной разведчицей среди всех Каэрос, которую не осмеливались вызывать на бой даже убеленные сединой ветераны, для которых меч был продолжением руки.
