Внешне она была такой, как и обычно, с той только разницей, что Марьяна больше не ходила в панский свинарник. Она теперь никуда не ходила. Даже чтоб принести воды, выбирала такую минуту, когда никого не было у колодца: ранним утром или поздним вечером.
И честный человек, совершив проступок, часто не очень страдает, уверенный, что об этом никто не узнает. Но вот до него дошли слухи, что о его проступке кто-то знает, и он уже никому не глянет прямо в глаза. Так было и с Марьяной. Она думала, что если покажется на людях, все будут на нее указывать пальцами. Это ее угнетало.
А Адам работал. Он всегда был молчаливым, хотя в компании мог иногда и пошутить и посмеяться; теперь же он произносил только несколько слов: на поле — «но» и «тпру», а дома — «дай поесть», «постели постель». Однако тяжелые, неповоротливые, как камни, думы не покидали его никогда. Они приносили не успокоение, а неимоверную злость, которая постепенно переходила в горькую, страдальческую покорность судьбе.
Он не хотел обращать внимания на Марьяну, старался не смотреть на нее, не замечать, но это ему не удавалось. Как желал он, чтоб она, как раньше, сказала: «Адам, полюби меня». И кто знает, — может, он и полюбил бы, но она, испуганная, униженная и одинокая, боялась взглянуть на него ласково, не решалась произнести ни слова и трепетала перед ним.
Адам думал о Марьяне. Она всегда стояла перед его глазами, а вместе с нею появлялся и сыровар, которого он не хотел бы встретить: знал, что встреча благополучно не закончится. А вместе с сыроваром перед мысленным взором Адама появлялся ребенок, которого еще нет на свете, но который обязательно появится и будет называться его сыном или дочерью… Но его ли? И он уже сейчас ненавидел этого ребенка.
Наступил август. На панском поле батраки жали рожь. Адам в том году не видел ни весны, ни лета. Может, потому, что вся его жизнь в это время напоминала печальную, беспросветную осеннюю ночь.
Однажды после полуночи его разбудила Марьяна. Он открыл глаза и удивился, увидев, что в хате горит лампа. Адам понял, что произошло что-то, иначе Марьяна не посмела бы разбудить его так рано.
— Адам, подходит пора. Сходи к моей матери. Скажи, чтоб скорей пришла. Она знает.
Адам понял все. Его охватила злость.
— Адам, родненький. Милый мой Адам. А-ах! Я умираю. Неужели ты такой! — вдруг крикнула она, взглянув на его хмурое, безразличное лицо.
Адам надел штаны, свитку, обул сапоги и вышел из хаты. Темная августовская ночь царила вокруг. Он натыкался на придорожные кусты, старался ни о чем не думать. Ему только было странно, что у него есть теща и тесть. Ни разу после свадьбы он не был у них, никогда не вспоминал. И все же они есть. Жена, понятно, виделась, ходила к ним. И они приходили. А когда? Видно, днем, когда он был на работе. Адам хмыкнул, усмехнулся. Тесть Адама жил в деревушке, версты за три от имения. Адам попал бы туда и напрямик, однако не был уверен, что сразу найдет хату тестя.
Когда он вернулся домой с тещей, возле Марьяниной койки стояли две женщины. Марьяна стонала. Вдруг крик, полный боли и страдания, вырвался из ее груди. Он резанул Адама по сердцу. Хотелось выбежать из хаты, чтоб не слышать его. Женщины закивали ему, показывая на дверь, и он понял, что в его хате сегодня нет места мужчине.
На дворе было еще темно, хотя рассвет приближался. Адам побрел от хаты, ощущая в душе небывалую пустоту. Куда деваться, пока рассветет? И он побрел к панской конюшне. Остановился на полдороге. Как показаться там в такую рань? Конюхи начнут расспрашивать, хихикать… Разве они не знают! И пусть тот ребенок его, Адама, а люди все равно скажут: «Нет, сыровара!» Эх, если бы этого ничего не было, с какой бы гордостью взглянул он сегодня в глаза каждому! И тут он увидел сыровара. Тот шел навстречу ему. Сердце Адама бешено забилось. Когда сыровар поравнялся, он невольно схватил его за грудь и оторвал от земли. «Шмякнуть, чтобы не дыхнул», — мелькнуло в голове Адама.
— Хочешь?
Сыровар крякнул и схватился обеими руками за его руку.
— Что… тебе… надо? — прохрипел он.
Адам поставил его на ноги, не выпуская из рук.
— Жить хочешь?
— Хочу. А ты что, хочешь меня убить? — в голосе сыровара уже не было страха, в нем даже чувствовалась насмешка.
— Убил бы давно, если б хотел. Поганец ты!
— Я поганец? — сыровар рванулся. — Убери руки, слышишь? А то выстрелю в дурную голову.
И Адам увидел в руке сыровара револьвер. Пальцы его разжались.
— Оружие носишь.
— Не на таких дураков, как ты… Значит, хочешь убить? Сопляк, вот кто ты! Никого ты не убьешь, обух ты от тупого топора. Когда собираются убивать, не спрашивают, хочешь ли жить, а убивают сразу. Сопляк! — добавил он, повернулся и, не оглядываясь, медленно пошел к сыроварне.
Адам пахал.
