Тот день был первым днем сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года. «Война, — думал Адам. — А, лихо ее бери… Что мне до той войны…» В животе его было пусто, и он удивлялся, почему толстая Мальвина все еще не приготовила завтрак. Он даже рассердился на нее. «Из-за войны так и есть не надо, — рассуждал он. — Уже пора лошадей запрягать».
Он не вмешивался в общий разговор и все поглядывал на дверь, что вела на кухню. Но Мальвина вошла не из той двери. Она вошла со двора. «Значит, проклятая бочка и в кухне не была, — разозлился Адам. — Вот тебе и война…»
— Пани Мальвина! — весело крикнул ей Антось. — Сегодня, видать, вся работа коту под хвост?
— Ах! — Мальвина ухватилась руками за голову. — Ах, ах!.. Такое несчастье. Бедная пани сомлела… Пан места себе не находит… А тут еще пан Топерцер исчез.
— Какой Топерцер? — спросил Антось.
— Пан сыровар…
У Адама потемнело в глазах и заныла душа. Только теперь он понял, что все это время в его сердце жила лютая жажда мести, и она родилась не тогда, когда он встретился с сыроваром с глазу на глаз, а когда держал на руках умирающую Марьяну. «Исчез… — вертелось в его голове. — Выскользнул из рук…»
А Мальвина тем временем продолжала стонать, хвататься за голову:
— Ах, ах! Что теперь будет? Пан так боится.
— А пусть он провалится, тот сыровар, — нетерпеливо сказал старый сторож Стась. — Есть давай!
— Ах, вы ничего не знаете. Топерцер был немец, и пан говорит, что он мог быть шпионом. А теперь он исчез, и пана могут обвинить…
— А чем пан виноват, что сыровар исчез?
— Ах! Они дружили с паном Топерцером. Он был такой деликатный…
Адам почувствовал, что ему вдруг расхотелось есть.
В тот день поздно выехали на поле. Пахари больше стояли да разговаривали, чем работали. Только Адам непрерывно шагал за плугом. Сегодня и ему не очень хотелось работать, но он не знал, куда деваться, если бы не этот плуг. Впервые он подумал о том, что этот плуг, лошадь и поле не его. Даже каморка, где он ночует, не его. Что ж у него есть? Да ничего… Он гол как сокол. Была жена, да и ту пришлось поделить с сыроваром. Есть сын… Адам заскрежетал зубами. И сын, может, не его… Адам схватил вожжи и остановил лошадей. Дрожащей рукой он вытер на лбу холодный пот и почувствовал, что весь дрожит. Его ограбили! Без жалости, на глазах забрали всё.
Он не сразу услышал, что его зовет Антось. Когда повернулся, увидел, что Антось шагает к нему по вспаханному полю.
— Не опротивело еще гнуть спину? — упрекнул Антось.
— Опротивело…
— Не говори. Конец им скоро будет, Адам!
— Кому?
— Панам!
— Почему ты так думаешь?
— Да они же сами себя едят. Слышал? Наш пан с немецким шпионом дружил, коньячок пил, в шахматы резался. А ты не забыл, о чем договаривались?
— Нет.
— Ну, в таком случае жди. Прятаться долго не будем! Восточные браты придут на помощь, не отдадут фашистам в зубы!
— Откуда?
— Оттуда! — Антось показал на восток. — А ты сядь и отдохни. К чертовой матери! Всю жизнь гнемся.
Адам послушно сел на стоптанную стерню.
— У тестя был?
— Нет.
— Сходи навести. Вот что, Адам, ты не обижайся на меня. Что там было у тебя с женой, это ваше дело. Она смертью свою вину искупила. А дитя, оно не виновато, Адам! Оно и так без матери, а ты что ж, круглым сиротой хочешь его сделать?
— Да нет же, Антось…
— Замолчи! Человеческая жизнь наступает, а ты что ж, человеком быть не хочешь?
Адам склонил голову, и глухие рыдания встряхнули его могучее тело.
Имение жило тревожной таинственной жизнью. Днем этого заметно не было: казалось, все идет как и раньше. Но по ночам, когда в бараках, где жили батраки, гасли лампы, по панскому парку и саду ходили, словно привидения, какие-то люди. Они копали ямы, глубже чем могилы, носили к этим ямам ящики и прятали их там. Из имения без шума выезжали подводы, нагруженные разным добром. Скрываясь между аллеями, в тени кустов и деревьев, к панскому двору пробирались неизвестные люди. Через некоторое время они выходили оттуда с узлами и, как тени, исчезали в ночной тьме.
Вся работа в имении пошла кувырком. Ни пан, ни эконом не интересовались, как работают батраки. А им это было на руку, и многие из живших в деревне разошлись по хатам. Только Адам, как обычно, запрягал свою пару лошадей и ехал на пахоту. Работал нехотя, но не мог не работать. Что бы он делал в эти дни, куда бы девался!
После разговора с Антосем он чувствовал себя беспомощным и несчастным. И что он мог поделать с самим собою? Адам понимал, что должен пойти навестить сына, а сердце его туда не тянуло…
Однажды утром он пришел в конюшню и увидел, что там нет ни одной лошади. Он хмыкнул от удивления и повернул назад. Навстречу ему шел Антось. Адам обрадовался. Захотелось поговорить с ним. Разговор с Антосем, и успокаивал его, и одновременно волновал, порождал новые мысли и чувства. Но Антось не остановился. Он невидящими глазами посмотрел на Адама и зашагал дальше.
