Адам будто прозрел. Разве один доктор виноват? А сколько пришлось стоять под дверью у эконома, потом в панской кухне, потом в конюшне! Всю ночь!.. И новая дума появилась у Адама. Кто не издевался над ним, над его родителями, над женой, над всеми, кто своими мозолями зарабатывает хлеб. И пан, и эконом, и каждый сопливый полициант, войт и доктор, каждый панский подпевала, сыровар… Все они виноваты, что его жизнь такая неудачная, никчемная, что умирает его жена, а ребенок, который только родился, уже сирота…
Адам не видел, как доктор вышмыгнул из хаты. Он подошел к Марьяне. Она словно ожидала его, открыла глаза, пыталась улыбнуться и слабой похудевшей рукой взяла его огромную руку и положила к себе на грудь. Он нагнулся и поцеловал ее в горячие губы.
— Адам, — прошептала она, — бог меня наказал… А ты… береги сына… Он твой, твой! Перед смертью тебе говорю…
— Марьяна… — едва прошептал Адам.
— Адам… миленький мой… полюби ты меня в последний раз…
Он осторожно обнял ее и прижал к себе.
Так она и умерла у него на руках.
После смерти Марьяны пусто и неуютно стало в каморке Адама. В первые дни его угнетала эта пустота. Он не замечал ни тестя, ни тещи, они для него не существовали. Ему нужна была Марьяна. Он привык видеть ее, озабоченную и испуганную, то у печи, то за прялкой, то у окна с иголкой в ловких руках. Только теперь он понял, какое страшное, непоправимое горе произошло в его жизни.
— Адам, ты будешь растить сына? — спросила теща.
Только теперь вспомнил Адам о маленьком и беспомощном существе, что лежало на койке. Глаза его блеснули радостью.
— Сына?
Он не знал, как ответить на этот вопрос. В самом деле, сможет он вырастить сына? Он как-то не думал об этом. Образ Марьяны, умирающей на его руках, заставил забыть на какое-то время о сыне.
— Сына? — повторил он.
— Мы заберем его, — сказала теща. — Через неделю окрестим. Как-нибудь вырастим… Поможешь кое-чем, Адам?
— Помогу…
Так Адам остался один.
Теперь он питался вместе с одинокими батраками в общей харчевне. Непривычной была для него такая жизнь. У него не поворачивался язык, чтоб сказать толстой кухарке Мальвине: «Налей еще», и он из-за стола выходил полуголодным.
Однажды Антось Сочивка, пахарь, заметил седину в черных как смоль волосах Адама. Адам не поверил и нахмурился. Он думал, что Антось шутит над ним. Но когда вошла толстая Мальвина и, взглянув на Адама как на какое-то чудо, воскликнула: «О, свенты пан буг! он же седой!» — Адам поверил. И подумал о себе с сожалением: «Поседел… было отчего».
Потянулись тягостные дни. Адам бы убежал куда глаза глядят, лишь бы не идти в эту проклятую харчевню. И он бы сделал это, если бы не волчий голод, который теперь никогда не покидал его.
Адам, заметив на себе любопытный взгляд соседа, подумал, что тот сравнивает его с сыроваром. Когда кто-нибудь начинал шептаться или усмехаться, Адам был уверен, что люди говорят о нем и сыроваре. Сыровар стоял на его дороге. Даже ребенка он вспоминал только тогда, когда на ум приходил этот прохвост. Этот третий, ненавистный чужак, стоял между ним и Марьяной даже после ее смерти.
Адам стал сторониться людей. Только с Антосем Сочивкой, своим одногодком, он мог говорить откровенно. Чувствовал, что тот понимает его состояние.
Однажды он шел с Антосем из конюшни. Темнело. В имении было мрачно и пустынно, как в тюремном дворе.
— Ты не слышал, Адам? — шепотом спросил Антось.
— Что?
— Говорят, война будет.
— А черт ее бери, — безразлично ответил Адам.
— Думаешь, тебя не возьмут?
— Пусть берут.
Адаму действительно было все равно. Он несколько месяцев был в уездном городе на военных сборах, и ему там понравилось. Сна, правда, не хватало, а харч был хороший.
— И панов прогонят, — озираясь, тихо сказал Антось.
— Ну?!
— Люди знают, что говорят.
Адам удивился. Не будет панов! Как там, в большом государстве, что верст за двадцать от имения, за восточной границей. Это его взволновало. Не будет панов! Значит, не будет и сыровара-мошенника, что всегда ходит в чистом костюме и носит в кармане оружие. Сыровар был для него врагом, злейшим, чем пан.
— Ты думаешь, я буду ждать, пока меня сцапают? — продолжал Антось. — Н-нет! За панов биться не пойду! Котомку на плечи — и в лес. Тебя тоже не минуют, Адам. А тебе… Кому, кому, а тебе, Адам, за панов биться… Пойдем со мной.
— Когда еще это начнется…
— Скоро начнется. Уже идет мобилизация. Доберутся и до нашей волости. Будь наготове.
Адам кивнул головой, хотя и не придал серьезного значения словам Антося.
Через несколько дней после этого разговора Адам однажды утром, как и обычно, пришел в харчевню. Там уже были все батраки, но сегодня они словно обезумели. Сбившись в кучу посреди харчевни, они о чем-то горячо спорили, и Адам понял, что произошло что-то необычное.
Он постоял немного, прислушиваясь к разговору, но так ничего и не понял. К нему подошел Антось Сочивка и взволнованно проговорил:
— Слышал, Адам? Война!
Он потряс Адама за руку и подмигнул: помни, мол, о чем мы говорили. Адам ничего не ответил.
