Он взглянул на Анелю и вдруг остановился, понял, что ему нельзя ожидать ни сочувствия, ни помощи. Он хотел броситься на нее, но Анеля с такой силой толкнула его в лицо, что он упал навзничь в траву. Анеля вскочила. Она вдруг решила бежать, скорей бежать за помощью, но сознание подсказало, что это равносильно смерти. И вдруг она увидела автомат. Она схватила его за ствол в тот момент, когда рука Яся потянулась за оружием. Он не успел вскочить, как сильный удар приклада сбил его с ног.
Анеля опомнилась только тогда, когда тело его судорожно вздрогнуло и вытянулось.
…Она не помнила дороги от страшного места до Антосевой хаты. Этот отрезок времени навсегда улетучился из ее памяти.
В хате Антося сидели за ужином милиционеры. Анеля не заметила их. Она сразу нашла глазами Антося и не успела сказать что-нибудь, как он шагнул ей навстречу:
— Что с тобой, Анеля? Откуда у тебя автомат?
— Антось, — проговорила она шепотом, — я его убила.
— Кого?
— Яся Кандыбу.
И, обессиленная событиями и впечатлениями дня, Анеля потеряла сознание и опустилась на руки Антося.
Я живу возле большого озера. Оно, если хотите знать, не хуже Нарочи. А может, и лучше, потому что на Нарочи я был всего лишь раз, а свое вдоль и поперек исколесил. Когда едешь из нашего села в Молодечно, дорога целых четырнадцать километров вьется вдоль берега. Вот какое длинное наше озеро! Правда, оно не очень широкое — километра два, не больше, но разве это мало!
Приятно смотреть на наше озеро утром, когда восходит солнце и полощет свои лучи в его прозрачной воде. Вокруг тишина. Только изредка пролетят дикие утки, хлопая крыльями, или мелькнет над водою стриж, или застонет чайка. Тогда рыбаки возвращаются с уловом и к берегу одна за другой подплывают лодки.
А вечером озеро становится еще прекраснее. Гладкая, как стекло, вода стоит недвижимо, и в ней отражаются и темно-голубое небо, и облака, и первые звезды. И розовая вечерняя заря купается в нем, и, как в зеркало, глядится лес. А над лугами встает туман, и тогда кажется, что нет конца нашему озеру!
Вечером мы купаемся. Мы — это я и мой товарищ Гришка Наруть. Мы плаваем, ныряем, но не отплываем далеко от берега. Боязно. Я хоть и умею плавать, но остерегаюсь омутов.
До самой ночи над озером стоит шум и гомон. Одна за другой плывут лодки, байдарки, порою протарахтит моторка, и с каждой лодки льется песня или звучит гармонь.
А когда поднимается буря, особенно осенью, страшным становится наше озеро. Оно бурлит и бушует. Пенистые волны с глухим шумом бьются о берега. Тогда, кажется, на озеро и не смотрел бы — такое оно неприветливое и страшное.
Мой отец не рыбак, потому у нас нет лодки, а я очень люблю ловить рыбу удочкой. С берега, понятно, удить нельзя — какая там рыба! Потому я всегда хожу к Грише Нарутю. Он мой сосед, и у его отца есть лодка. Мы с Гришей берем удочки и отплываем от берега. Домой всегда возвращаемся с добычей. Бывало, что на живца и щуку ловили.
Хороший товарищ Гриша Наруть, но я хочу рассказать не о нем. У Гриши есть младший брат Миколка. Ему только шесть лет, но он такой подвижный, такой шалун, что его мы назвали Миколкой-вьюном. Мы с Гришей начинаем собираться на рыбалку, а Миколка уже вертится возле нас:
— Возьми-и-и-те меня-я-а…
И он начинает так ныть, что не хочешь, а возьмешь. Так мы и едем на озеро втроем: мы с Гришей рыбачить, а Миколка мешать нам. Вечно он вертится, раскачивает лодку, кричит, а то начнет песни распевать, потом устанет и уснет. Мы только того и ждем.
Кроме Гриши Нарутя у меня есть еще два соседа: Антось Лозовский и Левон Пашкевич. Оба по девять классов закончили. Они очень дружны между собой, всегда ходят вместе. С нами они, понятно, не дружат. Я только в пятый класс перешел, а они уже в десятый. Но Антося Лозовского мы любили и уважали. И не только мы — Антося все уважали, даже Миколка-вьюн. Да и как было его не уважать! Он такой сильный, красивый и приветливый. Волосы у него черные, кудрявые. Глаза ласковые, улыбчивые. Я никогда не видел его злым. Бывало, встретишь его на улице или около озера, он всегда первый окликнет:
— Здоров, Сашок! Иди, брат, сюда!
Приятно, когда ты со старшим поздороваешься и он тебе ответит, но еще приятнее, если старший сам, первый, с тобой поздоровается.
И я, понятно, не иду к Антосю, а просто лечу.
— Знаешь, Сашок, не в службу, а в дружбу: мать поручила мне отнести вот этот сверток Мариле Шестаковой, портнихе. Ты знаешь ее?
— Знаю!
— И где она живет, знаешь?
— Зна-аю!
— Вот и хорошо. Отнеси этот сверток и отдай. Скажи, что моя мать прислала. Тут, вероятно, нитки и пуговицы. Одним словом, отдай. Я и сам бы отнес, но мы договорились с Левоном на уток съездить.
Я уже дрожу от нетерпения, мне не устоять на месте. Я готов пулей лететь к той Мариле.
— Подожди, брат. Как войдешь в дом, поздоровайся, а будешь уходить, попрощайся, — объясняет мне Антось.
— Я и сам это знаю!
— Конечно, знаешь. А заторопишься — и забудешь. А надо быть культурным.
