— Да я знать-не знаю, про каких ты турьянцев! Я ж говорю, я ратай. С Горюченского, в дубравской земле! На войне попал к захребетникам в плен, а меня продали господину Колаху в Чолонбару! А я убежал по дороге! А турьянцев никаких я в глаза не видел!
— Что тут шатаешься тогда? — пытал парень.
— Говорю же, убежал! Скитаюсь теперь по лесам один как кот, дохну от голода! Услышал, что бьются — думал, пережду да потом подберу что-нибудь за вами! А тут этот оборвыш на меня налетел, потом ты!
— А не врешь?
— Честное слово!
— Смотри! — парень наконец опустил свою окровавленную секиру — Если хочешь мне голову морочить, голову разрублю как полено! Ну, если не врешь, то повезло тебе на меня нарваться! Еще бы миг, и остался бы без головы. А кто другой из наших тебя бы уже в капусту покрошил!
— А ты что со мной сделаешь? — спросил Хвост.
— Сейчас к начальнику пойдем. Давай-ка, с этого снимай все. Ну! — сказал великан, показывая на убитого. Хвост, пошатываясь, добрел до тела, отстегнул ремни с ножнами, снял куртку, сапоги, меховые теплые штаны, и все до нижнего белья. Связал добычу в узел и закинул за спину.
— Теперь его, вот, бери — приказал парень.
Хвост подошел к бедолаге, что все еще плакал, весь в палых листьях и грязи, и чуть тронул его.
— Эй…
Но тот лишь заскулил в ответ по-щенячьи.
— Смелей ты! — велел детина. — Там, на шее у него, глянь!
Хвостворту наклонился над оборванцем, и разглядел, под клоками волос и бороды, обрывок веревки, с петлей на шее.
— Бери его за веревку, как корову! Бери и веди. — сказал парень.
Хвост схватился за веревку, и лишь чуть потянул, как этот странный зверочеловек перестал ныть, и с удивительной покорностью поднялся на ноги.
— Иди вперед. — приказал детина.
Пошли в ту сторону, откуда Хвостворту недавно слышал шум сражения, и откуда явились перед ним по очереди все три встречных. Вереди шли Хвост и его странный ведомый в поводу, за ними — парнище с секирой на плече.
Бой тем временем закончился. Проходя, Хвосторту видел поле битвы: кругом лежали на земле убитые и раненные. Воины снимали с них одежду, подбирали оружие, вытаскивали из тел стрелы и дротики. Опрокидывали, в поисках добычи, шалаши из жердей покрытых шкурами. Рылись в санях-нартах. Другие подбирали с земли сброшенные для боя длиннополые сермяги, шубы и меховые плащи, кутались в них, грелись у еще горящих костров. Не было сомнения, что они напали сейчас на стоянку, застав врагов врасплох, и разгромили. Кому-то промывали и перевязывали раны. Один из воинов, на глазах у Хвоста, пронзил копьем раненного — такого же плосколицего, как тот, только что зарубленный в затылок, и стал снимать с него меховой полушубок.
— Кормахэ!
«Кормахэ» на языке бенахов значит «кувалда»
— Я говорю тебе, Кормахэ! — скаля желтые зубы, кричал по-бенахски бородатый приземистый воин с лицом в старых шрамах. Он сидел на поваленном сухом дереве и стирал с топора кровь — Кормахэ, хороша ли твоя добыча сегодня?
— Хороша добыча сегодня! — крикнул в ответ детина по-бенахски же — Здесь от моей руки умерло двое болотников, и еще один — там! А вот еще двое, которых я веду к Сотьеру!
— Хороша твоя добыча сегодня! — смеялся бородач.
— Представляешь, — сказал Кормахэ — один из них был в рабстве у турьянцев, а другой, вот этот, у которого глаз похож на синее яблоко, был в рабстве у купца из Чолонбары. Он ратай из-за гор, и воевал с королем!
— О-о-о-о! Такая муха редко залетает в нашу паутину! Сотьер во-о-о-он там! — махнул бородач рукой в сторону — Иди покажи ему добычу, и похвастайся перед ним!
Все речи Кувалды и его товарища были Хвосту понятны, хотя в них и слышался сильный говор — от обычного бенахского языка он отличался примерно как дубравский от захребетского. Вдобавок, некоторые слова говорились немного иначе: как если, например, вместо «огонь» говорили бы «жар», а вместо «медведь» сказали бы «косолапый»
— Сотьер это что, главный ваш? — спросил Хвост.
— Да. Он первый воин в нашей округе.
Сотьера («Сотьер» значит «Снег» по-бенахски) нашли в середине побоища. Он сидел на нартах посреди поляны и молча смотрел, как воины складывают на землю трофеи. В одну кучу — оружие и доспехи, в другую — одежду, шкуры и прочее барахло. В средних летах воевода, или в преклонных, было трудно понять. Его темно-русая борода была короткой, будто Сотьер отпускал ее только в походах, а усы — длинные и густые. На голове у него был ушастый подшлемник, на груди висел подвешенный за шею шлем с полумаской. Еще со стороны Хвост заметил, что воевода в плечах даже шире Кувалды, и очень сутул.
— Кого ты ведешь, Кормахэ? — спросил он, увидев Кувалду с пленниками. — Один из этих двоих турьянский раб, я это вижу. А кто второй? Кто этот человек с подбитым глазом?
— Сотьер! Первый действительно турьянский раб. Второй встретился мне недалеко отсюда. Сначала мне показалось, что это турьянец, и он чуть не расстался с жизнью от моего топора. Но раньше, чем топор коснулся его головы, он сказал мне, что он из ратайской земли. Он говорит по-ратайски, как и я.
