— Все как нас ждут, боярин! — негромко гудел Быстрому главный разведчик, заросший лохматой бородой как лешак, с морщинистым и обветренным лицом. Пила с Хвостом стояли поблизости и слышали каждое слово — Охрана есть, сидят кружком, смеются, болтают «ыгыгы» да «ыгыгы» на весь лес. Мимо них хоть на быках проеду. Остальные дрыхнут — только храп стоит!
— Часовых сможете снять? — спросил Быстрый.
— Насмерть? — спросил бородач.
— Ясное дело, насмерть. — сказал боярин — Нам тут нахлебники ни к чему. Ну как?
— Мо-о-ожно — кивнул головой на бок засемьдырец. — Впятером пойдем, снимем так, что дернуться не успеют.
— Чесный боярин! — вдруг сорвался с места Хвостворту — разреши мне тоже пойти.
— Тебе? — посмотрел на него Быстрый — А, это ты, плясун? Ты что, заодно еще и лазутчик.
— Да! Я в горах три года был разведчиком.
— Добро, иди с ними шестым. — сказал Быстрый.
— Пила, дай свой нож! — сказал Хвост, подбежав к брату.
— Хочешь, топор дам? — сказал Пила, вынимая ножик из чехла.
— Не надо, оставь! Самому пригодится!
Разведчики крадучись ушли в рощу, за ними подался и Хвост. А бородатый вожак сказал Быстрому напоследок:
— Как закончим — залаю по-лисьи.
И скрылся меж деревьев.
Пила сел под кустом, повернувшись спиной к той стороне, куда ушел брат. Смотреть туда ему казалось выше сил — вздрагивать от каждого шороха, и в каждой тени видеть идущих назад с удачей разведчиков, но убеждаться всякий раз, что это лишь птица сбежала с дерева, или от ветра ветвь покачнулась. Он не знал, куда от волнения деть ни руки, ни ноги. Казалось Пиле, что вот-вот, и он затрясется, забьется, как в припадке, не в силах сдержать себя. В голове почувствовалось легкое пьянящее кружение, к горлу подступил тяжелый ком и захотелось всунуть туда пальцы до самой глотки, и самому освободиться от напирающей рвоты… Чтобы хоть как-то занять себя, Пила мысленно запел песню, которую слышал от своей старой бабки, давно — еще до позорных лет, и запомнил с первого раза. Песня была про медведя, который подался в столицу на заработки, прикинувшись бородатым мужиком.
— Тревожишься? — спросил его Клинок.
— Есть такое. — сказал Пила.
— Это ничего. Сейчас начнется — и сразу полегчает. Уже не тревоги будет, знай дело делай!
Пила снова запел просебя, но дойдя до середины, до места, где у боярского двора за медведем пустилась в погоню свора собак, парень запнулся. Слова в его голове спутались, и концов их он в волнении не сумел собрать. Решил было начать заново, но не успел — из глубины рощи раздался гадкий резкий визг, и правда точь-в точь лисицин лай.
— Встаем! — негромко сказал Быстрый — Идем тихо, бьем молча! Как первый ыкун закричит — тогда и мы подхватим, а раньше ни слова в голос никто! Пошли!
Пила шел, шевеля ногами густой папоротник. На правом плече у него лежал топорик, щит висел за спиной на ремне.
— Пила. — услышал он шепот
— А! — обернулся парень.
— Тихо. — сказал Клинок — Щит возьми на руку. Будет мешаться, а Небо даст — и совсем не понадобится. Но если понадобится, то уже будет некогда снимать с плеча.
Никто больше не говорил ни звука. Только шуршала трава под ногами. Пила шел и шел вперед, пытаясь высмотреть место, где Хвост с засемьдырцами снимали стражу, и чуть не налетел на ыкуна, свернувшегося на земле калачиком.
Табунщик не пробудился, только чуть вздрогнул и прошамкал губами. Медленно, как собираясь с мыслями, Пила чуть дрожащей рукой поднял топор, но подняв — не мог опустить.
Человек перед ним был чужаком — одежда у него была чужая, запах чужой, черты лица чужие — но не был врагом Пиле. Дубравец не испытывал к нему никакой ненависти, и никакого стремления убивать. Это было не то чудовище, от одного вида которого Пила захлебнулся яростью в Новой Дубраве. Это был просто человек, притом беспомощный, не подозревающий ни о какой угрозе…
Табунщик пошевелился — снова не просыпаясь, просто повернулся во сне, но от одного его движения топор в руке Пилы сам сорвался вниз!
Удар пришелся под правую мышку. Ыкун отрыл глаза и тихо простонал, дернулся, стон его перешел в хрип… Пила выдернул топор из раны, поднял, и ударил снова, потом еще, но ыкун не умирал, все дергал ногами, и глядел на Пилу выпучив глаза. Подняв топор в четвертый раз, Пила вдруг увидел еще одного степняка. Рыжеволосый плотный табунщик с редкой бородкой сидел на земле, молча глядя на дубравца и его жертву. Не иначе как он проснулся, услыхав глухие удары топора, и первое, что при этом увидел — как невесть откуда взявшийся ратай разделывает его товарища. От испуга ыкун, кажется, не мог пошевелиться, а только бегал глазами — от лица Пилы к поднятому топору, к истекающему кровью степняку на земле, и обратно. Пила оставил умирающего ыканца, и медленно поднимая оружие все выше, зашагал на второго. Тот, все так же не в силах сказать ни слова, пополз на седалище задом наперед, руками шаря по земле, словно в поисках оружия. В испуганном перекошенном лице не было ни кровинки…
