Лекса прыгнул, не думая. Пуля прошла насквозь через его грудь, но броска не остановила. Лекса с размаху впечатал капитана в стену и придавил своим здоровенным телом.
Пока беляки сбрасывали с себя скамью, пока подымались сами и подняли капитана — изба успела опустеть.
В спешке его позабыли добить. Он так и остался на полу, хрипя и исходя юшкой, соскальзывая в теплую мягкую темноту. Когда Аглая вошла, он сперва принял ее за предсмертный морок, но нет — для видения она была слишком уж чумаза. Аглая опустилась на пол, положила его голову себе на колени. Он уже ничего не мог сказать, она все сказала сама:
— Ты спас их. Я горжусь тобой, Алексей.
Провела тонкими пальцами по его обгорелому лицу и добавила очень тихо, но он услышал:
— Люблю тебя. Тебя одного.
Умер он, улыбаясь.
Предателя Яшку привязали к дереву возле тропы. Аглая сказала так, чтоб слышал и он, и все: любой, кто захочет, может его освободить, и никакого взыскания за это не выйдет.
Яшка смотрел, как они прошли по тропе — партизаны из отряда, старики, бабы и дети, спасенные ротным. Не оглянулся никто.
Не дело, конечно, приучать волков поедать людей живьем. Но с предателями иначе нельзя.
Февраль 1920 года.
Саша потерла виски. Спала она скверно. Всю ночь ей снились пылающая, как свеча, изба и волчий вой.
Последнюю неделю Саша непрерывно крутила в голове текст обращения. Его появление во всех газетах ознаменует начало политики народной беды. Запись ее голоса будет целыми днями звучать через радиорупоры — она пропустила это чудо прогресса, а они уже были установлены на площадях в большинстве крупных городов, из них звучали воззвания и газетные материалы. Вот такой он, двадцатый век: застрянешь на несколько месяцев в лесах и по выходе встретишь вещи, которых прежде даже не представлял себе.
Саша не могла подобрать слова и не испытывала уверенности в том, что подберет; но отступать было некуда. Она должна сказать то, что прекратит гражданскую войну. И другой работы хватало. Гостиная в доме Михайлова на Малой Бронной превратилась в штаб партии народной беды. Помимо Веры и самого Михайлова в разработке этой политики участвовала дюжина человек, чьи имена и должности Саша изо всех сил старалась не позабыть. Но все они должны были выполнять и прямые служебные обязанности, только Саша работала над проектом непрерывно, раз-другой в день отвлекаясь на еду и иногда — на сон. Ей выделили двух секретарей, доставлявших по ее требованию любые материалы.
Безо всякого удивления Саша встретила за завтраком Веру в алом шелковом халате, расшитом драконами. Это одеяние придавало ее утонченной красоте экзотический оттенок. Вера спросила Сашу, отчего та никуда не выходит; Москва, конечно, не Петроград, но и здесь есть театры, выставки, магазины. В тот же день ей передали конверт, подписанный «февраль», с сотней новых рублей внутри. На эти деньги можно было прожить месяц если не широко, то безбедно, но Саше некуда было тратить их — у Михайлова она жила на всем готовом. По счастью, еду в его доме подавали вполне человеческую, никакого сырого мяса и испорченного сыра.
Дом, где они теперь жили, был несколько раз разграблен в Смуту, после наскоро отремонтирован и обставлен дорогой, но собранной откуда попало мебелью. Стулья все обиты шелком, однако из разных гарнитуров. Возле неработающего камина пылилась ваза, и Саша все цеплялась за нее взглядом, пытаясь сообразить, что же не так; наконец поняла — по канонам классицизма такие вазы должны всегда стоять парой, в строгой симметрии, эта же была одинока.
Через пару дней, поняв, что уже часов двенадцать кряду сидит за бумагами, Саша вспомнила про предоставленную ей свободу и решила выйти из дома. Никто не чинил препятствий, но один из дежуривших в прихожей огэпэшников пошел за ней, держась в дюжине шагов позади. Саша прошлась по заснеженным улицам, полюбовалась разномастными фасадами. Отметила, что сегрегация здесь не такая строгая, как в Петрограде, городовых меньше, нравы публики свободнее. Бабы в платках гуляли по одним бульварам с барышнями в шляпках. Зашла в табачную лавку и купила привычных папирос второго сорта.
