Саша кивнула. В дом Михайлова каждый день доставляли кипу газет — отечественных и иностранных, легальных и подпольных. «Знамя борьбы» на уже знакомой рыхлой бумаге тоже среди них было. Максималисты по-прежнему записывали во враги революции вообще всех, но Саша теперь числилась в перечне пособников Нового порядка, а не в списке узурпаторов революции вместе с Антоновым и покойным Князевым. Даже и здесь они оказались разделены. Впрочем, угрожали своим террором максималисты одинаково всем, хоть пока ничем, кроме деклараций, себя не проявили.
— Насчет проекта создания милиции, — сказал Михайлов, допивая коньяк. — Необходимо, чтобы Щербатов увидел его раньше министра внутренних дел. Сама понимаешь, комиссар, такие вещи через голову ОГП не делаются.
— Я сегодня внесу последние правки и отправлю ему проект.
— Да не беспокойся, Щербатов сам завтра зайдет сюда. Покажем ему все свои наработки. Если удастся его убедить, что политика народной беды имеет шансы — полдела, считай, сделано.
— Саша, здравствуйте.
Саша поспешно вытащила изо рта кончик пера, которое грызла в задумчивости:
— Доброе утро, Щербатов.
Повисла неловкая пауза. Саша гадала, принял ли ее разбитый в Самаре нос прежнюю форму или еще весь распухший — в зеркало она посмотреться забыла. Михайлов, у которого хранилась последняя версия проекта о милиции, отчего-то задерживался у себя в кабинете.
— Как Князевы? — спросила наконец Саша.
— В целом вполне благополучно, — Щербатов скрестил руки на груди; он так и остался на ногах. — Младшие болели ангиной, по счастью, течение болезни не было тяжелым. Теперь все здоровы. Мальчики показывают замечательные успехи в учебе, через полгода они наверстают гимназическую программу и смогут продолжить обучение вместе с другими детьми их возраста. Надеюсь, к тому времени нервное истощение от пережитого пройдет, и они вполне свыкнутся со своим положением.
— Они пойдут в школу под другой фамилией?
— Отнюдь. Под собственной. И не потому лишь, что фамилия это распространенная. То, что им не придется стыдиться своего отца — часть Новой общественной политики. Ни им, ни другим детям красноармейцев. События Смуты будут представлены как трагические, НОП положит конец расколу и воссоединит общество. Если, конечно, рабочая группа Михайлова справится с этой программой. Мне сообщили, что вы трудитесь весьма усердно. Я удивлен.
— Все еще считаете, что я замышляю какую-то диверсию?
— Буду честен, — сказал Щербатов, — я вам не доверяю. У меня нет к тому причин.
— А у меня? У меня есть причины доверять вам?
Она постоянно прикидывала, не может ли политика народной беды быть спектаклем, разыгранным, чтоб вынудить комиссара обратиться к Народной армии, внести раскол и смятение в ряды восставших. Всяко выходило, что овчинка выделки не стоит. Не станут столько влиятельных занятых людей тратить часы и дни на вранье, только чтобы получить одно обращение от одного комиссара. Если это воззвание не будет подкреплено действиями правительства, его сочтут выбитым силой и особого эффекта оно не возымеет.
Другое дело, что все это могло обернуться коварным обманом на более поздней стадии, как земельная реформа Нового порядка, по видимости подтверждавшая черный передел 1917 года, а по сути введшая грабительский для бедняков налог. Саша остро жалела, что не может сейчас спросить совета у Аглаи — та щелкала эти политические интриги, как орешки. Саша знала только, что вымерший от голода народ никакой революции не устроит больше.
— И у вас нет причин нам доверять, — согласился Щербатов.
— Да, но нет… — Саша сделала движение, чтоб убрать за ухо волосы, забыв, что они перетянуты веревочкой на затылке. — Взятие заложников — действенный метод. Пусть даже не вы их удерживаете, а… сама жизнь, что ли. Я все пытаюсь представить, сколько это — миллион человек. В моем полку было три тысячи человек в лучшие времена. Многих из них я знала, но когда они собирались вместе, сливались в огромную человеческую массу без конца и края. Что это — три сотни моих полков? В голове не укладывается. Когда речь идет обо всех этих жизнях, даже вы становитесь не столь омерзительны.
