— Проект положения о милиции готов? — хмуро спросил вернувшийся Михайлов.
Он не смог убедить Веру остаться и был не в духе. Саша молча протянула листы, отпечатанные секретарем с ее исчерканного пометками черновика.
Этот проект был итогом жарких споров. Саша долго убеждала Михайлова и его единомышленников, что призыв сложить оружие и распустить повстанческие отряды никакого эффекта не возымеет. В итоге было решено всем восставшим, кто не захочет немедленно вернуться по месту жительства, или кому попросту некуда возвращаться, разрешить сформировать милицейские отряды под управлением МВД — подчиняться ОГП мятежники никогда не стали бы. Милиция должна была охранять население от настоящих бандитов, коих хватало.
— Изложено неплохо, — признал Михайлов, быстро прочитав текст. — Однако главный вопрос так и не решен: за чей счет милиция станет существовать.
— Ты — министр финансов, — буркнула Саша. — Хочешь мира — напечатай денег.
— Тебе известно, что в стране инфляция? — хмыкнул Михайлов. — Тебе вообще известно, что такое инфляция?
Работа быстро сблизила их. Михайлов происходил из разночинцев, Саше с ним было просто. Они перешли на «ты», хотя определенно не спали вместе и вроде бы не убивали людей вместе. Впрочем, в последнем Саша не была уверена: бумаги, над которыми они работали, кому-то несли жизнь, а кому-то — смерть.
Участвовать в управлении страной оказалось куда сложнее, чем критиковать тех, кто этим занимается.
— Возможно, милицию можно будет привлечь к организации помощи голодающим, — протянул Михайлов. — И к работам по восстановлению инфраструктуры.
— Если ты понимаешь, что вооруженных людей не получится превратить в рабов, то да.
— Как думаешь, на твоих друзей это подействует?
Саша вздохнула:
— Не на всех…
Она догадывалась, что воззвание возымеет эффект на некоторых из командиров Антонова. Не то чтоб их тронут страдания голодающих в далеких губерниях, но ведь и черноземная Тамбовщина стояла у порога голода. Если не отсеяться весной, вымрут все. Посевного зерна не осталось, но правительство могло помочь. Что до прочих… Все понимали, что восстание не приведет ни к чему, но не всех это останавливало. Лекса, Гланька… они погибнут, но не сдадутся. Белоусов, верно, Сашу понял бы и одобрил бы ее планы, но он своего командира не предаст, а Народной армией командует Антонов, этот может захотеть сражаться до последнего. Эх, Саня… Неужто им снова становиться врагами.
Для друзей она — предательница.
— Бардак у вас, а не революция, — усмехнулся Михайлов. — Кто в лес, кто по дрова…
— Будто у вас при Новом порядке лучше, — огрызнулась Саша. — Фракции эти бесконечные, камарильи… Тоже мне, порядок.
— И то верно. Однако это оставляет нам пространство для маневра. У политики народной беды каждый день появляются новые сторонники во всех отделах правительства.
— И что же их к тому побуждает?
— Да как обычно. Кто-то надеется списать старые грехи под новое начинание. Кто-то видит карьерные возможности для себя. Кто-то понимает, что Новый порядок перегнул палку с сегрегацией, богатые слишком уж рьяно кинулись жрать бедных, и если ситуацию не выправить, восстания не угаснут. А кому-то попросту тошно от перспективы бросить миллионы голодающих безо всякой помощи. Представь себе, и нам не чуждо ничто человеческое. Выпьешь со мной коньяка, мой комиссар?
— Я не твой комиссар, я свой собственный комиссар. А самогонка у тебя клопами воняет. Ну наливай уже.
Михайлов, чертыхаясь, возился с краником хрустального коньячного бочонка. Этот дом достался ему со всей обстановкой — хозяева сгинули в, как говорили при Новом порядке, Смуте. Вера не жила здесь постоянно, только оставалась на ночь, когда Михайлову удавалось ее уломать. Эта женщина мастерски вертела мужчинами; Саша наблюдала за ней с изумлением и завистью. Самой ей никогда и в голову не приходило прибегать к подобным уловкам — в мужчинах она видела прежде всего таких же людей, как она сама.
— Знаешь, что мы с тобой уже в одном расстрельном списке у этих, как их там, максималистов? — Михайлов отпил коньяк из бокала и прикрыл глаза от удовольствия.
