– Трости использовали, чтобы спрятать различные вещи, в том числе и яд. – Он достал из кармана телефон и несколько раз провел пальцем по экрану. – Ты можешь поработать здесь некоторое время – никто не побеспокоит ни нас, ни тебя. Родители вернутся только на следующей неделе.
– Большое спасибо, Никколо, – с благодарностью посмотрела на него я. – Уверена, что закончу, если удастся поработать два полных дня.
Я развязала бечевку на коробке. Никколо тем временем поднялся и склонил голову. Я подумала, что он собирается поцеловать меня, но вместо этого он приподнял мои волосы и прикусил мочку моего уха, постепенно сжимая зубы, пока я не вскрикнула от боли. Он повернулся и, не попрощавшись, быстро вышел, заперев дверь снаружи.
Я не могла разобраться в своих чувствах. Я немного боялась Никколо, но в то же время мне не хотелось, чтобы он уходил. Я тронула горящее ухо и с силой ударила по столу. Некоторое время мне потребовалось, чтобы успокоиться. Я закуталась в шарф плотнее – было слишком холодно, чтобы переодеться.
Сильно кружилась голова. В туалетной комнате я наполнила бутылку водой из-под крана и осушила ее до дна. Вернувшись к столу, я отодвинула трость и нож в сторону и открыла коробку. Первые двадцать или около того страниц были длинными брачными контрактами, в которых содержалась информация о приданом. Затем я просмотрела еще три завещания, но об изумруде в них не было ни слова. Оставалась еще небольшая надежда на оставшиеся бумаги.
Я выпила еще немного воды, а затем взяла четвертое завещание, датированное 1581 годом. Изучив первые несколько строк на верхней странице, я попытался понять, чье это завещание. У нотариуса был ужасный почерк. Оказалось, это завещание Томмазо, составленное «на пятый день апреля 1581 года». За несколько месяцев до его смерти. Я быстро прочла его. Томмазо оставил все имущество кузену Филиппо из Генуе, старшему сыну Пьерфранческо, за исключением ежегодного пособия монастырю в Лиссабоне. Почему он ничего не оставил Федерико или своим ближайшим родственникам? Я внимательно пригляделась к дате. 5 апреля. Федерико должен был только что умереть.
В завещании не было упоминания ни о жене, ни о детях. А как же его братья, сестры, племянницы, племянники? В завещании Томмазо не было никаких упоминаний о святых – упущение, обычно свойственное протестантским завещаниям. Значит, он никогда не был женат на Мадлен. Затем я вспомнила, что она умерла в 1580 году. Завещание было относительно коротким, и изумруд не числился среди имущества Томмазо.
Под завещанием лежал лист бумаги, который не выглядел старинным. Я перевернула его. Записка, написанная черными аккуратными буквами. На английском языке.
Я пролистала остальные документы. Все, что датировалось после 1581 года, меня не интересовало. В самом низу коробки я нашла еще одну записку, вложенную в контракт семнадцатого века.
Две записки, написанные Розой для Никколо.
Перечитывая записку в третий раз, я услышала, как в двери повернулся ключ. Я отвернулась на стуле в сторону, сложила записку, засунула ее в вырез платья и плотнее закуталась в шарф. Когда Никколо вошел, я положила первую записку в коробку чистой стороной вверх.
Он сел на стул рядом со мной.
– Привет, красавица. Как насчет ужина сегодня вечером в новом месте, хочу кое-куда пригласить тебя. Ты можешь пойти в этом наряде, и все мужчины будут оборачиваться тебе вслед.
– Конечно, Никколо. Это было бы здорово.
– Так неожиданно! Что случилось? Ты похожа на кота, который поймал мышь. Нашла что-нибудь интересное?
Я откинулась назад и покачала головой:
– Ничего такого. Просто читала завещание.
